Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Categories:

Улица Заменгофа (часть 18)

Продолжаю публиковать свой перевод книги «Улица Заменгофа» («La Zamenhof-strato»; книга была написана на эсперанто польским журналистом Романом Добжиньским на основе бесед с внуком Лазаря Заменгофа Луи-Кристофом Залески-Заменгофом).

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержание • Записи по тегу «z-strato»


    … Но фанатизм исключает возможность диалога…

    Потому необходимо искать диалог между религиями поверх их крайних группировок. К сожалению, средства массовой информации в погоне за сенсациями создают ошибочное убеждение в том, что исламский мир состоит только лишь из террористов. Необходимо сознавать, что отсутствие диалога лишь углубляет бездну ненависти.

    Осмелюсь сказать, что нынешний исламский мир находится приблизительно в таких же общественно-экономических условиях, в которых находилась Европа в начале своих крестовых походов.

    Тем большим вызовом для нынешней эпохи становится религиозное взаимопонимание. Необходимы конкретные шаги к всеобщему экуменизму. Эта идея очень близка мне. Я убеждён, что ключ к искоренению религиозного фанатизма заключается во взаимном уважении между религиями.

    Фанатизм может быть порождён не только религией.

    Верно, он может сопровождать любую идею, причём будет касаться не её сути, а лишь внешней формы. Своей настырной преданностью фанатик способен запятнать или выставить посмешищем самую благородную идею.

    Даже эсперанто-движение с самого начала не было лишено фанатиков, которые упорно вредили идее международного языка. В эсперанто-сообществе даже родилось несколько оригинальных поговорок: «Враги эсперанто – среди нас», «Эсперанто будет жить даже вопреки эсперантистам».

    Фанатизм состоит в безоговорочном принятии какой-либо идеи и упорном навязывании своих убеждений. Фанатик не принимает диалога, прикрывается своими догмами и не приветствует терпимости. Семена такого рода находят чрезвычайно благодатную почву на полях нацизма, расизма, шовинизма и легко ведут к преступлению. Однако и благородные цели могут потерять свой смысл, если к ним относиться с фанатизмом. Например, каждый знает, как важна в наше время охрана окружающей среды, но экологи-фундаменталисты пытаются порой навязать нам совершенно абсурдные ограничения человеческой свободы.

    В своё время в американском штате Колорадо дикая пума загрызла мать двоих детей. Это событие спровоцировало яростные споры, а заодно – и сбор денег в пользу пострадавших. Для защиты пум было собрано сто двадцать тысяч долларов, а для детей, оставшихся сиротами, – в десять раз меньше. В споре одержали верх сторонники законодательного закрепления прав животных.

    Я люблю животных; как мне кажется, какое-то законодательное регулирование человеческих отношений с животными является и возможным, и необходимым. Однако понятие «права животных» кажется мне бессмыслицей. Животное не может выступать субъектом правоотношений, не может ни обвинять, ни защищаться перед трибуналом. Человеческие законы не могут преступить законы природы. Подобную же ошибку совершают и крайние феминистки, борясь с мужским началом как таковым. Я являюсь большим поклонником женщин, меня радует, что по мере общего прогресса женщины играют в обществе всё более и более важную роль, порой даже превосходя мужчин. Однако нельзя отрицать, что существуют естественные границы, непреодолимые для женщин (аналогичные существуют и для мужчин). Хорошо, когда на очередную выходку какого-нибудь фундаменталиста можно ответить лишь улыбкой, но фанатики далеко не всегда ограничиваются лишь забавными поступками. Довольно часто они не пренебрегают силой и террором.

    В 1914 году выстрел в Сараево стал причиной всемирного пожара – Первой мировой войны. В наше время терроризм располагает столь современным и мощным арсеналом, что ему по силам, пожалуй, и ядерная катастрофа.

    Опасность терроризма заключается в том, что он может проявить себя где угодно и когда угодно, применяя все возможные виды оружия и руководствуясь непредсказуемой тактикой. Партизаны перемещаются с гор и из лесов в города. В уличной толпе невозможно усмотреть лицо, готовое к атаке. Террористом может оказаться очаровательная девочка.

    Когда в Центральной Америке бушевали гражданские войны, у меня как у журналиста польского телевидения была возможность посетить лагерь повстанцев в Сальвадоре. К моему удивлению, там было очень много детей, как мальчиков, так и девочек. Командир хвалил своих «солдатиков» за «высокую активность на поле боя».

    Да, терроризм использует всё более и более эффектные и эффективные средства. То молодой человек взрывает бомбу в ночном клубе и погибает вместе с десятками своих ровесников, то грузовик, напичканный динамитом, врезается в здание посольства…

    Пришло одиннадцатое сентября 2001 года – и мы познакомились с новым оружием террористов.

    Я помню, как люди шли навстречу своей смерти, не осознавая этого, так как Холокост был для них просто невообразим. Так и в нью-йоркском Торговом Центре даже те, кто видел приближающийся самолёт, вероятно, не предполагали, что это громадная бомба. Возможно, что сами пилоты предоставили террористам свои штурвалы, надеясь спасти несколько сотен пассажиров – а в результате погибло несколько тысяч людей. Это событие оказалось невообразимым не только для простых людей, но и для сотрудников служб безопасности могучих США. Нью-йоркская катастрофа заставила пересмотреть некоторые аксиомы. Стало ясно, что военная мощь – понятие относительное, войны перестали быть прерогативой отдельных государств. Даже небольшие частные организации, располагающие достаточными средствами, могут в наше время действовать столь изощрённо, что их устрашится и самое мощное государство.

    К тому же террористы и преступники часто сами интегрируются в государственные структуры…

    Достаточно близка к этой и другая проблема – кризис государственности. За мою жизнь политическая карта мира изменилась до неузнаваемости. И до сих пор политики дорисовывают на карте мира границы новых государств. Эти государства рождаются, как правило, в критические моменты, после войн, революций и других социальных потрясений. Однако даже относительно благополучные государства понемногу лишаются своих традиционных функций. Очевидно, что общественная жизнь в «большой деревне» будет реализовываться не в государственных плоскостях, а на противопоставлении местных и глобальных уровней.

    Всё больше и больше народов стремятся к политической независимости. Количество независимых государств за двадцатый век утроилось; однако из около 200 нынешних стран подавляющее большинство являются очень маленькими, с населением меньше миллиона. Есть прогнозы, обещающие, что к середине XXI века на политической карте мира будет насчитываться около шестисот независимых государств.

    Действительно, процессы глобализации одновременно стимулируют образование новых государств. Однако их независимость в мире будущего будет отличаться от независимости в её нынешнем понимании. Возможно, такие страны станут основой общественной жизни на «местном уровне». Главное, чтобы с формированием этого «местного уровня» устанавливались и межгосударственные отношения, обеспечивающие взаимодействие на глобальном уровне. Как мне кажется, это лучший вариант для человечества, так как внутри собственных государств народам легче сохранить свою культуру, язык и образ жизни без изоляции от внешнего мира.

    В Барселоне меня поразил тот факт, что её жители в основной своей массе считают себя одновременно каталонцами, испанцами, европейцами и, наконец, гражданами всего мира.

    Глобализация – это реалия нашей жизни. Нет смысла противостоять ей, нужно лишь заботиться о том, чтобы она разворачивалась на основах демократии, солидарности и уважения к правам человека. Однако после 2001 года в результате террористических актов в Нью-Йорке в США стали слышаться нарекания на то, что антитеррористические решения государственной администрации приводят к опасному ущемлению гражданских прав. Вот и ещё один вызов нашей эпохе: эффективно отстаивать демократию и одновременно не покушаться на человеческую свободу.

    Можно ли говорить, что демократия обладает какой-то абсолютной ценностью? Эта политическая система плохо работает в бедных странах, где она быстро превращается в анархию или диктатуру. Насколько важна демократия для того, кто ложится спать с пустым желудком?

    Замечу, что наиболее быстрое развитие происходит именно в демократических системах. И это, как мне кажется, ещё одна причина столь заметной разницы между «севером» и «югом». Безусловно, эти различия должны быть преодолены ради блага обеих сторон. Но подчеркну ещё раз: гармоничное развитие мира требует диалога, каких бы вопросов мы ни касались. Где нет диалога, там нет взаимопонимания, а где нет взаимопонимания, там всегда борьба и разрушения…

    Нельзя не вспомнить, что именно такой подход занимал главенствующую позицию и в мировоззрении Заменгофа…

    Дед всегда подчёркивал, что эсперанто должен служить не каким-то «кодом для торгашей», а инструментом для достижения братского взаимопонимания между людьми.

    Вот мы и вернулись к «доктрине Заменгофа». Следует признать, что она не оставила каких-либо заметных следов в философии, социологии или политике. Однако после Людвига Заменгофа остался международный язык, который он сам считал лишь средством для реализации своей доктрины. Нужен ли такой язык в наше время?

    Даже при наличии стремления к взаимопониманию, оно, порой, недостижимо из-за языковых барьеров. Со времён Заменгофа они не только не потеряли своей значимости, но, пожалуй, становятся всё более и более неприступными. Нельзя допустить, чтобы жители «всемирной деревни» не имели возможности легко и свободно общаться со своими непосредственными соседями.

    В подобную «деревню» с большим количеством языковых проблем уже превратилась Европа. Инстанции Евросоюза расходуют миллионы страниц на разнообразные переводы. Тонны бумаги уходят в никуда. От языковой проблемы страдают даже леса!

    Пока что языковая проблема в Евросоюзе имеет тенденцию лишь к росту, то же самое касается и ООН. Организация Объединённых Наций была основана государствами-победителями во Второй мировой войне. Их языки и стали рабочими языками организации – русский, английский, французский и китайский. Позднее к ним добавились ещё и испанский с арабским. Очень вероятно, что такой же статус приобретут немецкий и португальский языки. Введение каждого нового языка увеличивает количество необходимых документов на один полный набор.

    Само название «Организация Объединённых Наций» является обманчивым, так как речь идёт о межгосударственной организации. То есть, все документы адресуются не нациям, а правительствам. В то же время в Евросоюзе ситуация несколько иная – субъектами юридических отношений в нём являются не только отдельные государства, но и все граждане стран-участниц. Как известно, незнание законов не освобождает от ответственности, поэтому каждый гражданин должен иметь возможность читать законодательные акты на своём родном языке. Таким образом, право на родной язык является одним из фундаментальных принципов европейской интеграции.

    Евросоюз с самого начала старается руководствоваться этим принципом. Язык каждой страны-участницы является в нём официальным. Отцы европейской интеграции поступили совершенно правильно, посчитав, что интегративные процессы не должны наносить урон культурной уникальности отдельных стран, отдельных языков. Когда я только переселился во Францию, я имел возможность наблюдать за европейской интеграцией почти с самого начала. Я помню, как подчёркивалось языковое равноправие, но в то же время никто не говорил о языковых сложностях. В Европейское Экономическое Сообщество с самого начала вошли Германия, Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург. В этих шести странах использовалось четыре языка: немецкий, французский, итальянский и нидерландский. Всего насчитывалось 12 языковых пар-комбинаций, что не представляло больших трудностей – хватало 30 переводчиков. Однако проблемы стали появляться по мере роста сообщества. После вступления Великобритании, Ирландии, Испании, Португалии и Греции количество официальных языков возросло до восьми, потом добавились ещё и датский, шведский и финский. Европейское Экономическое Сообщество, превратившееся в Евросоюз с 15 странами-членами и одиннадцатью языками, стало прекрасным образцом вавилонского смешения.

    Еврокомиссия в Брюсселе и Европарламент в Страсбурге имеют в штате более четырёх тысяч переводчиков; ежегодная стоимость переводов ещё в 2000 году перевалила за миллиард евро в год. Ситуация порой бывает настолько сложной, что для проведения переговоров с 300 участниками требуется 100 синхронных переводчиков.

    А в 2004 году к Евросообществу присоединилось ещё десять стран…

    … из которых лишь Кипр не принёс переводчикам дополнительных забот. Все остальные страны пришли со своими новыми языками, среди которых столь непохожие друг на друга, как, например, литовский и венгерский. Добавилась и славянская группа, представленная польским, чешским, словацким и словенским языками. Итого Евросоюз состоит теперь из двадцати пяти стран-участниц, использующих двадцать языков. Будет ли право на родной язык соблюдаться и далее?

    Боюсь, что это базовое право подвергнется значительным ограничениям. Между используемыми двадцатью языками возможно около 400 языковых комбинаций. Уже сейчас вавилонская башня Страсбурга гнётся под неимоверной тяжестью. Порой на заседаниях Европарламента случается, что во время чьей-либо серьёзной речи в разных секторах сессионного зала слышится смех – парламентарии смеются над анекдотом, рассказанным несколько минут назад и лишь только что переведенным.

    Если ничего не изменится, то скорее всего будет принято так называемое «прагматическое» решение, когда о правах на родной язык будут говорить на каком-либо «рабочем языке». Причём, скорее всего, таких языков будет несколько; больше всего на эту роль претендуют английский, французский и немецкий.

    Неважно, станут ли рабочими языками два или три – это решение в любом случае будет идти вразрез с идеалами, лежащими в основе интеграции. Придание каким-либо языкам статуса привилегированных приводит к возникновению неравенства между народами практически во всех сферах жизни. Например, в школе: пока ученики-англичане изучают математику, их литовские или польские коллеги должны уделять время изучению английского языка, кстати, без всякой надежды на то, что полученные таким образом знания когда-нибудь позволят им составить реальную конкуренцию тем, для кого английский – родной язык.

    Насколько верно утверждение о том, что английский язык «уже покорил весь мир»?

    По сути, лишь пятнадцать процентов населения Земли владеют английским языком. Другой вопрос, как они им владеют. Как-то в Японии, стране, причисляемой к сфере влияния английского языка, я попал в интересную переделку. Мне нужно было представить свой проект по сооружению туннеля под Токийским заливом, созданным по совершенно новой концепции. Вместо того, чтобы бурить подводный грунт, я предложил соорудить туннель на морском дне из готовых бетонных блоков. Я выступал перед членами комитета, ответственного за состояние дорог и мостов. Я говорил на английском языке, слушатели одобрительно кивали головами, так что я попросил переводчика не переводить более – мне показалось, что он слишком сокращает мои пояснения. В общем, я продолжил в одиночку, подбадриваемый активной реакцией аудитории. Однако после часового доклада переводчик всё же был вынужден передать публике его краткое содержание, так как никто не понял, о чём шла речь.

    Знаменитая японская вежливость…

    Контракт, в любом случае, прошёл мимо меня. Спустя несколько лет я руководил постройкой подобного же туннеля, однако уже между Копенгагеном и Мальмё. А вот другой случай: я был приглашён читать лекции в политехническом институте Милана. Изначально меня приглашали читать лекции на английском, но студенты уже в самом начале попросили читать их на французском, который был для них более понятным. С тем же самым я сталкивался и в Мексике: студенты понимали «незнакомый французский» лучше, чем «изученный английский».

    А как хорошо владеют английским языком сами французы?

    Мягко скажем, не слишком хорошо. В течение трёх столетий французский язык доминировал в международных отношениях. Французы подсознательно не могут расстаться с памятью о своей былой языковой гегемонии. Английский язык, к тому же, чрезвычайно неудобен для них фонетически.

    Как и для испанцев. Как-то я принимал участие в автобусном туре из Польши в Испанию*. Руководитель группы владел английским и наивно полагал, что этого хватит для общения. Однако не только в Испании, но и во время путешествия по другим странам английского языка не хватало. Мы бы ни за что не достигли цели, если б в нашей группе не оказалось людей, владевших немецким, французским и испанскими языками.

* Примечание: Автор книги, поляк Роман Добжиньский, профессионально владеет испанским языком.

    Однако в Норвегии, я думаю, ваш руководитель не имел бы языковых проблем. В скандинавских странах довольно много людей, хорошо владеющих английским языком.

    Правда? Госпожа Хелле Деган, датский министр, в первый раз участвуя в международном заседании и желая сказать «Извините, если я не очень хорошо владею вопросом, я лишь недавно заняла этот пост», сказала «I'm at the beginning of my period»*, что по сути означает «Сегодня первый день моих месячных».

* Примечание: В дословном переводе – «Я в начале своего периода».

    Когда я возводил свои «острова» в Северном море, я общался большей частью с норвежцами. Они говорили на английском языке столь естественно, что было странно слышать, как они болтают между собой на норвежском. Норвежский народ очень высокообразован, их система образования благоприятствует изучению английского языка; ко всему, эти два языка являются родственными.

    Совершенно иное положение дел в Латинской Америке. Я неоднократно наблюдал ситуацию, когда туристы безуспешно пытались изъясниться на английском языке. Если их не понимают, то единственное, на что они способны, – это повторять одно и то же, но лишь всё более и более громко…

    Безусловно, английский язык занял ведущие позиции в торговле, науке и политике. Вероятно, ещё ни один язык в истории не играл столь важной роли в международных отношениях. Однако не следует забывать тот факт, что он является языком лишь элиты, несмотря на миф о его «всемирности и международности». Вокруг индустрии по преподаванию английского языка уже давно сформировалась и индустрия по его рекламе, навязывающая язык порой довольно агрессивными методами.

    В центре Варшавы прохожих засыпают рекламными листовками, гарантирующими овладение английским языком в течение трёх месяцев, хотя плоды даже гораздо более длительного изучения порой весьма забавны. Так неужели победа действительно будет за английским?

    На протяжении всей истории цивилизации главенствующая роль в экономике, политике, культуре принадлежала какому-то одному государству или народу, что определяло и престиж соответствующего языка. То же самое касается и нынешней ситуации с английским языком. Однако, никакое главенство не длится вечно, даже нынешнее превосходство Соединённых Штатов.

    Всё течёт! Можно ли закрывать глаза на растущую мощь Азии? За мощнейшим потенциалом Японии идут «азиатские тигры» – Корея, Сингапур, Тайвань. Просыпается и «китайский гигант». Не смещается ли «центр мира» на Дальний Восток?

    Уже сейчас на китайском языке говорит почти в три раза больше людей, чем на английском. Французский язык энергично отстаивает свои позиции, тогда как испанский, немецкий, португальский и арабский продолжают расширять сферу своего влияния. Не стоит забывать и о русском языке, который занимает уверенные позиции на широких просторах Азии и Восточной Европы. Всё это заставляет думать о том, что многоязычие продлится ещё долго.

    Интересно, что бы сказал Людвиг Заменгоф, подключившись к нашей дискуссии, какие аргументы он предоставил бы сейчас?

    Полагаю, те же, что и сто лет тому назад, но их бы наверняка подкрепили статистические данные о тысячах переводчиков и сопутствующих затратах. Интеграционные процессы неминуемо влекут за собой рост языковых проблем, так как всё больше и больше людей вовлекается в международные отношения.

    Мне хотелось бы добавить, что Европейский Союз стоит не только перед языковой проблемой. Для того, чтобы эта структура, эта мать многих народов с разными культурами и языками могла вообще существовать и гармонично развиваться, необходимо формирование новой степени идентификации – каждый европеец должен научиться ощущать себя европейцем, а не только гражданином Германии или Польши. Один из способов «задания» такой идентификации – это принятие общеевропейского языка. Не просто языка общения, а языка, который был бы знаком принадлежности к европейцам, который европейцы принимали бы добровольно как дополнительный признак своей общности. Понятно, что таким языком может быть лишь язык нейтральный.

    Безусловно, эсперанто как нельзя лучше подошёл бы на эту роль, будучи языком весьма близким к европейским. В пользу эсперанто говорит и тот факт, что ему свойственно сплочать, сближать людей, в чём можно убедиться на международных эсперанто-конгрессах. Я многократно был свидетелем того, как на этих уникальных, единственных в мире международных конгрессах без переводчиков и сложной переводческой аппаратуры (зато с ораторскими состязаниями) участники обращаются друг к другу без всяких комплексов и ограничений. Болгарин и англичанин, литовец и австралиец, бразилец и американец говорят на равных, что было бы невозможным при использовании английского языка. Распространённое среди эсперантистов высказывание гласит следующее: с помощью эсперанто не только объясняются, с его помощью и находят друзей.

    Однако международный язык до сих пор не вышел за рамки эсперанто-движения. Людвиг Заменгоф возлагал большие надежды на всеобщее введение эсперанто на базе международных договорённостей. Почему этого не случилось?

    Любое государство, способное влиять на развитие мира, вполне естественным образом навязывает свой собственный язык: ведь он представляет собой важный инструмент для реализации политических, экономических и культурных целей. Язык – это власть. Кто же будет добровольно отказываться от власти?

    Обсуждался ли эсперанто когда-либо на международном уровне?..


Продолжение следует...

Перевод осуществлён по изданию Dobrzyński, Roman. La Zamenhof-strato. Verkita laŭ interparoloj kun d-ro L.C. Zaleski-Zamenhof. — Kaunas: Ryto varpas, 2003. — 288 pĝ., il. — 1000 ekz.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержаниеСледующий фрагмент перевода

Все записи по тегу «z-strato»
Tags: z-strato
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments