Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Categories:

Улица Заменгофа (часть 9)

Продолжаю публиковать свой перевод книги «Улица Заменгофа» («La Zamenhof-strato»; книга была написана на эсперанто польским журналистом Романом Добжиньским на основе бесед с внуком Лазаря Заменгофа Луи-Кристофом Залески-Заменгофом).

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержание • Записи по тегу «z-strato»


    Министр, должно быть, подумал, что Вы «выбираете свободу»?

    Он безусловно знал, что я и так собирался эмигрировать, и поручился за меня перед польскими властями. Ничего удивительного, что мой отказ вернуться вместе со всеми он воспринял как намерение просить политического убежища. Я пообещал ему вернуться и действительно через две недели предстал перед ним в его кабинете. Он был крайне удивлён и обрадован. Возможно, именно тот факт сыграл решающую роль в решении вопроса о моей эмиграции. Через несколько месяцев я получил разрешение на выезд. Тянуть было нельзя, ведь в Париже меня ждал контракт. К тому же как организатор юбилейного конгресса я выполнил все свои задачи. Я лишился лишь своих «внуковых» почестей. Однако через год, на конгрессе в Брюсселе, я получил их сполна.

    И с тех пор Вы исчезли с эсперанто-сцены на долгое время. Однако Вы решили принять участие во Всемирном эсперанто-конгрессе, проходившем в Варшаве в 1987 году. Как это произошло?

    Тогдашний генеральный директор Всемирной эсперанто-ассоциации Симо Милоевич выступил с инициативой собрать в Варшаве всех членов семьи Заменгоф по поводу столетнего юбилея эсперанто. Он выполнил сложную задачу – нашёл их всех, рассеянных по свету. Однако ещё более сложной задачей было уговорить меня вновь появиться перед публикой в роли «внука».

    Как один из организаторов юбилейного конгресса я имел удовольствие познакомиться с Вами лично, однако, в несколько щекотливой ситуации. Вы собирались покинуть конгресс сразу после торжественного открытия.

    Действительно, это была моя спонтанная реакция на репортаж об открытии конгресса, опубликованный в газете «Жизнь Варшавы». Кстати, стоит заметить, что ни одному из конгрессов средства массовой информации не уделяли столько внимания.

    Тому было две причины. Во-первых, среди участников конгресса было много влиятельных журналистов, а во-вторых, лето 1987 года было на редкость спокойным, без потрясений, войн, революций.

    Это было затишье перед бурей, которая разразилась в 1989 году. В любом случае, юбилейный конгресс в городе, где родился эсперанто, попал на первые полосы всех газет. Разумеется, и «внук» стал объектом особого интереса журналистов. В репортаже из «Жизни Варшавы» меня вывела из себя информация о том, что пережить войну мне помогла «польская семья Залески». Автор вывел это следующим образом: если Заменгоф носит вторую фамилию Залески, то это, очевидно, фамилия его благодетелей. Он не задался вопросом, а существовала ли такая семья вообще, и совершенно не упомянул о людях, которые действительно помогли мне. Одновременно журналист произвёл своеобразный «отбор», подчеркнув тот факт, что семья Залески была польской. А кем же был, получается, я?! Он не только высосал свой отчёт из пальца, но и лишил меня моих польских корней, моего польского языка, моей культуры, воспоминаний о моём польском детстве и юности, моих польских друзей, карьеры, успехов и разочарований. Я был чрезвычайно раздосадован таким «отбором», так как столкнулся с достаточным их числом.

    Так кто же Вы?

    Мы говорим сейчас о другом вопросе, а именно о том, что человека не должны описывать его происхождение или другие факторы, не зависящие от него. Да, мои предки были евреями; и в глубине души я горжусь тем, что за мной протянулись несколько тысяч лет своеобразной культуры. Однако поймите, у меня практически не было случая сказать: «Я еврей». Чаще всего моего ответа не ждали. Из хороших или плохих побуждений мне постоянно напоминали о моём происхождении. А я не терплю, когда человека пытаются оценить или описать на основании каких-либо категорий. Поэтому я всегда вступаю в разговор, услышав на улице или в метро: «Вот, арабские штучки! Вот, ленивый, как негр!» Я объясняю, что я знаю и честных арабов, и трудолюбивых негров. Подобная оценка виновна во множестве ужасных страниц в истории человечества, и сейчас она продолжает подпитывать вражду, вспыхивающую на национальной почве. Во время моего визита в Бразилию я был рад обнаружить, что расизм в этой стране отмирает, так как взаимное переплетение этносов ведёт к чрезвычайному разнообразию. Вот, возможно, новая модель будущего человечества.

    Вы посетили Бразилию как внук?

    Сейчас роль внука нравится мне как никогда. С тех пор, как я вышел на пенсию и больше не могу считаться возможным функционером эсперанто-движения, я начал принимать приглашения. На этот раз меня пригласила Бразильская эсперанто-лига по случаю особой парламентской сессии, как-то привязанной к Людвигу Заменгофу. Событие проходило в парламенте федерального округа, в столице Бразилиа. Мне весьма понравились встречи с бразильскими эсперантистами не только в столице, но и в Сан-Паулу, и в Рио-де-Жанейро. Меня очень впечатлил энтузиазм бразильского движения. И сколько в нём молодёжи! И языковой уровень у них очень высок.

    А на каком языке говорили в парламенте?

    Сессия была официальным событием, она стенографировалась, поэтому говорили на португальском. Однако звучал и эсперанто; разумеется, я говорил на нём, но также и некоторые гости, среди них и польский посол Богуслав Закжевский.

    О чём же Вы говорили?

    Перед этим я успел осмотреть столицу глазом инженера-строителя. Меня восхитили грандиозность проектов и их современные технические решения. Строители часто использовали и преднапряжённый бетон, определивший всю мою жизнь. Собор, возведённый Оскаром Нимейером, – блестящее произведение, по праву попавшее в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО (между прочим, вошедшее туда ещё при жизни создателей). Столица Бразилии – это какой-то живой организм, блестяще выполняющий все свои функции. Несмотря на это, город постоянно критикуют за его «искусственность», хотя его образует совершенно «естественная» сеть улиц, которые всего лишь рационально упорядочены. «Искусственная» Бразилиа чем-то похожа на «искусственный» эсперанто. Оба стали процветающими. С этого замечания я и начал свою речь в парламенте.

    Бразилия знаменита тем, что в ней находится самое большое число памятников Заменгофу. Вы посетили памятник своему Деду в столице?

    Закон запрещает возводить памятники в черте города, за исключением памятника его создателю, Жуселину Кубичеку. Памятник Заменгофу возведён недалеко от города, ну, по бразильским меркам.

    Где?

    В раю… точнее, в Высоком Раю. В двухстах пятидесяти километрах к северу от столицы располагается городок Альто Параисо. Он является административным центром одноимённого региона, название переводится именно как «Высокий рай». Многие жители городка носят фамилию (может, немного искажённую) польского генерала Доленги Червиньского, который после окончания наполеоновских войн был приглашён в Бразилию для организации регулярной армии. Должно быть, генерал хорошо справился со своей задачей, так как в награду он получил обширные земли общей площадью в две тысячи квадратных километров. Сейчас значительная часть этой территории принадлежит национальному парку из-за её уникальной природы и прекрасных пейзажей.

    Нет ничего удивительного, что генерал назвал своё владение раем, но почему – высоким?

    Разве рай может быть низким? Ну, по сути, центральная часть Бразилии располагается на высоте около тысячи метров над уровнем моря, благодаря этому там мягкий климат, вечная весна.

    Что общего у этого рая и у Людвига Заменгофа?

    В середине двадцатого века бразильские эсперантисты занялись благородной задачей позаботиться о детях из «глубинки». Местное население там происходит большей частью от рабов, сбежавших в своё время с хлопковых или тростниковых плантаций. Долгое время эти люди живут в нищете, разбросанно друг от друга, отделены от цивилизации и обречены на неграмотность. Характерной чертой этого общества являются «ничьи дети», другими словами сироты или же брошенные родителями. Именно для этих детей эсперантисты решили основать приют. Основатель предприятия, Хосе Велосо, приехал в Альто Параисо из Ресифи и обратился к Абилию Червиньскому, потомку того самого генерала, с просьбой выделить ему земельный надел. Когда Велосо рассказал о своей идее, об эсперанто, о Заменгофе и Польше, наследник великой семьи с воодушевлением ответил: «Ради моего великого земляка я дам вам земли». И он подарил первые пятьсот гектаров, на которых была основана ферма-школа «Добрая надежда». Потом к этой территории добавилось ещё пятьсот гектаров.

    Откуда Вы знаете эту историю?

    От нотариуса Дельфино Червиньского. Я был у него в гостях в Альто Параисо. Он с гордостью показал мне саблю своего прапрадеда-генерала. На камине стоял портрет его отца Абилия, на лице которого ещё сохранились славянские черты, хотя у нынешнего поколения кожа уже сплошь тёмная.

    Тысяча гектаров – это не маленький надел.

    Если только по европейским меркам. Мне пояснили, что в этих местах надел в тысячу гектаров считается весьма скромным. Этой земли никогда не касались ни плуг, ни мотыга. Даже сейчас возделывается лишь небольшая площадь вокруг дома. Новый толчок к развитию школа получила в 1974 году, когда её посетила международная пара: Урсула и Джузеппе Граттапалья, она – немка, а он – итальянец. Они жили в Турине, Джузеппе работал инженером в компании «Фиат», а Урсула – переводчиком в Европейском Союзе. Она профессионально знает шесть языков, однако этого, по её мнению, недостаточно, необходим общий международный язык. Когда супруги убедились в том, что условия у детей весьма скромные, они неожиданно решили поселиться здесь.

    Из-за альтруизма?

    Они утверждают, что ими руководит ещё и «эгоизм». «В Европе у нас было всё, – рассказывает Урсула, – квартира в Турине, вилла в Альпах; мы постоянно покупали новые модели «Фиата», сменив, таким образом, двадцать шесть автомобилей. Что ещё можно было заполучить и зачем? Навязывался вопрос: иметь или не иметь? Когда мы прибыли сюда и насладились этим райским пейзажем, прозрачным воздухом, кристально чистой водой, мы решили родиться заново, перевоплотиться».

    И они не побоялись покинуть цивилизованный и свободный мир?

    «В Европе, – поясняет Джузеппе, – люди неверно толкуют понятие „свобода“, они думают, по сути, о различных видах безопасности, которая, кстати, становится всё более и более хрупкой. Только здесь мы поняли, что такое свобода, когда столкнулись один на один с нашей саванной. Мы свободны от поучений, приказов, запретов и проверок начальников или полиции. Никто не мешает тебе основывать политические партии, синдикаты, митинговать, протестовать и так далее. И при этом, всё это до лампочки питону, залезшему в наш курятник, чтобы поживиться. Мы поняли, что свобода – это ежедневный вызов».

    И сколько детей живёт в этом волшебном уголке?

    Около сорока. К сожалению, «Добрая надежда» не может принять больше. Хоть она и является официальным учреждением, она существует по принципу самодостаточности. Ей помогают люди доброй воли, в основном – эсперантисты из Европы. Дети занимаются хозяйством: закончив уроки, они работают в саду, ухаживают за коровами, птицей, убирают дом, стирают одежду. Джузеппе учит их работать руками. Большинство из этих детей до этого прошли суровую школу жизни, некоторые из них нищенствовали, воровали. Здесь они учатся семейной жизни, ведь большинство из них вообще не знают, что такое семья.

    В Бразилии да и вообще в Латинской Америке таких детей многие миллионы. «Добрая надежда» – это лишь малая капля в море нужды.

    Но и капля порой важна. Лучше уж малая капля конкретных дел, чем абстрактные международные конференции, которые обходятся в громадную сумму денег, а заканчиваются лишь торжественными резолюциями, за которыми не стоит никаких действий. Через «Добрую надежду» за несколько десятков лет прошло около тысячи детей. Город Альто Параисо гордится тем, что по его улицам не бродят брошенные дети.

    Что общего между этой школой и эсперанто? В школе преподают международный язык?

    Урсула и Джузеппе – эсперантисты именно в том понимании этого слова, которое было близко моему Деду. Для них эсперанто – это не просто самоцель. Разумеется, в школе «естественным языком» является португальский, однако дети используют и эсперанто. «Добрая надежда» открыта для всех, её посещает множество гостей со всего мира, в основном – эсперантисты, которые не говорят по-португальски. Они приезжают из любопытства, чтобы отдохнуть, чтобы помочь по хозяйству. Дети непроизвольно тянутся к гостям и незаметно, мало-помалу овладевают эсперанто. В «Доброй надежде» эсперанто просто живёт.

    Как и мечтал Людвиг Заменгоф. Расскажите, в конце концов, о его памятнике.

    Статуя стоит в «Доброй надежде», то есть, в административном районе Альто Параисо. Для меня это название имеет не только географический, но и переносный смысл. Я провёл в «Доброй надежде» замечательную неделю, полную впечатлений и трогательных моментов. Я был приглашён в Бразилию как внук, но ребята из «Доброй надежды» ласково прижимались ко мне, как к дедушке. Гораздо более подходящая роль. Многие из них никогда не видели своего деда, вероятно, некоторые обрели его во мне. Я чувствовал себя действительно счастливым в этой двойной роли. Окружаемый весёлыми темнокожими ребятишками, я поднялся на холм, с которого открывается великолепная панорама. Синее небо, вечная зелень бескрайней саванны, живописный горизонт, и в этом обрамлении – бюст моего деда на высоком постаменте. Мне показалось, что он улыбнулся, когда детишки возложили полевые цветы к подножию памятника. И тогда у меня вырвалось: «В детстве я думал, что рая нет, что Адам и Ева были изгнаны оттуда. Однако Джузеппе и Урсула воссоздали рай здесь». После этого дети воодушевлённо запели: «Мы благодарны Вам, господин Людвиг…»

    Ещё один польский акцент. Это песня польского барда-эсперантиста Ежи Хандзлика. А чем закончился Ваш визит в Бразилию?

    Я побывал в Рио-де-Жанейро. Я уже бывал там несколько раз, всегда забираясь на Корковаду*, увенчанный гигантской статуей Христа. Его статуя имеет форму креста, постоянно напоминая мне о «моём» памятнике Шарлю де Голлю. Христос Рио – великолепная скульптура и в то же время выдающееся достижение инженерного искусства. Мне было приятно узнать, что один из трёх создателей статуи – это поляк и парижанин Поль Ландовский.

* Примечание: Корковаду – высокий холм, возвышающийся над Рио-де-Жанейро.

    В Рио Вы вновь играли роль внука?

    Да. Местные эсперантисты напомнили мне, что Бразилия знаменита тем, что множество объектов в ней носят имя Заменгофа. А потом они провели меня по улице Заменгофа.

    И куда она ведёт?

    Как и многие другие улицы Рио-де-Жанейро – ввысь.


Перевод осуществлён по изданию Dobrzyński, Roman. La Zamenhof-strato. Verkita laŭ interparoloj kun d-ro L.C. Zaleski-Zamenhof. — Kaunas: Ryto varpas, 2003. — 288 pĝ., il. — 1000 ekz.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержаниеСледующий фрагмент перевода

Все записи по тегу «z-strato»
Tags: z-strato
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments