Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Улица Заменгофа (часть 8)

Продолжаю публиковать свой перевод книги «Улица Заменгофа» («La Zamenhof-strato»; книга была написана на эсперанто польским журналистом Романом Добжиньским на основе бесед с внуком Лазаря Заменгофа Луи-Кристофом Залески-Заменгофом).

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержание • Записи по тегу «z-strato»


    В чём состояла Ваша работа?

    Я проектировал, среди прочего, тонкие оболочки из предварительно напряжённого бетона. Например, плавательный бассейн во французском курорте Довиль покрыт «скорлупой» оригинальной формы, изготовленной из преднапряжённого бетона. Не меньше я горжусь спортивным центром в Шамони, где над залом и бассейном простираются тонкие оболочки из преднапряжённого бетона в форме уплощённых куполов-треугольников со сторонами в 60 метров. Каждый купол опирается лишь на три точки.

    Вы задумывали и архитектурный вид этих объектов?

    Нет, как инженер я создавал конкретные формы в соответствии с замыслом архитектора. Сначала я должен был выразить их в виде математических формул, которые уже могли реализовать эту художественную концепцию. В Довиле, Шамони, а потом и в Монреале я сотрудничал со знаменитым архитектором Роже Тайибером. Два других выдающихся архитектора, Небинжен и Моссер, пригласили меня принять участие в увековечении жизни и деятельности Шарля де Голля. Архитекторы задумали возвести громадный крест из гранита высотой 44 метра и размахом поперечных перекладин в 14 и 19 метров. Монумент был возведён в Коломбе-ле-Дёз-Эглиз, месте, где был похоронен генерал. Памятник, несмотря на свои колоссальные размеры, кажется гранитной скульптурой.

    Неужели Вы оставили бетон, чтобы заняться гранитом?

    Скорее всего, это было бы невозможным. Для того, чтобы придать кресту достаточную прочность, я как и обычно использовал предварительно напряжённый бетон. Всё сооружение состоит из бетонных конструкций, прижимаемых друг к другу натянутыми тросами. Крест должен выдерживать деформации, вызываемые ветрами. В отношении поперечных перекладин я применил технику, используемую при наведении подвесных мостов. Натянутые тросы, сжимающие элементы основного ствола креста, соединяются в камере, которая находится внутри фундамента. Составляющие элементы упрятаны под гранитной «кожей», поэтому весь памятник представляется громадным гранитным монолитом. Он так и сверкает над вечным пристанищем генерала де Голля. Я должен признаться, хоть это и нескромно, что я испытываю гордость, любуясь своим детищем.

    Только лишь этим?

    В Танга, городе на северо-востоке Танзании, морской вокзал покрыт созданной мной параболической «скорлупой» из преднапряжённого бетона. Ангар Бомбейского аэропорта – тоже моё детище; его, замечу, в самом Бомбее называют выдающимся достижением индийского строительного искусства. В Монреале, в качестве консультанта архитектора, я принимал участие в возведении олимпийского стадиона, а также комплекса, вмещающего в себя велодром и плавательный бассейн. Ещё раньше в этой же роли я внёс свой вклад в создание монументального стадиона «Парк де Пренс». Я являюсь автором и соавтором многих других сооружений: велодрома в Рене, дворца спорта в Лионе, крытых трибун стадиона в Анси, многих плавательных бассейнов и спортивных залов.

    Вы так любите спорт?

    Больше спортивные сооружения. Их проектирование даёт множество возможностей для применения оригинальных концепций. Например, трибуны стадиона в Анси укрыты пластиной из преднапряжённого бетона толщиной всего лишь шесть сантиметров, однако она простирается на двадцать метров. Дворец спорта в Лионе накрыт тонким складчатым куполом длиной в 84 и шириной в 50 метров. Строительство спортивных объектов в течение многих лет было моим любимейшим занятием. Чаще всего моей задачей было укрыть их оболочкой из преднапряжённого бетона. В Камеруне я проектировал трибуну многофункционального сооружения, предназначенного для разнообразных парадов и спортивных игр.

    Таким образом, у Вас есть значительные заслуги в распространении спорта.

    И религии! Я разработал проекты нескольких католических церквей, в том числе – церкви Фатимской Богоматери в столице Центральноафриканской республики городе Банги. Однако особо я ценю церковь во Фремене, что в Лотарингии. Её оригинальность состоит в том, что ни одна из стен не стоит вертикально, нет ни одного прямого угла. Такой её задумал архитектор, и моей задачей было проработать техническую сторону. С архитекторами я общался не только в связи с практическими задачами. Будучи преподавателем Высшей Школы Архитектуры в Париже, я читал лекции по теории строительства. Я объяснял будущим архитекторам, что моей задачей не является преподать им весь этот предмет, дабы не отбирать хлеб у моих коллег-строителей. Моей задачей являлось дать им столько знаний, сколько нужно для того, чтобы не давать инженерам нереализуемых концепций, но в то же время и не позволить инженеру отговориться простым заявлением «Это невозможно».

    Памятники, церкви, стадионы – это всё, можно сказать, поэзия. Занимались ли Вы прозой?

    Вероятно, вы думаете о магазинах, фабричных цехах, водонапорных башнях и тому подобных строениях? Представьте себе, несмотря на свою не слишком большую поэтичность, они порой оказываются «крепким орешком». Сколько технических проблем я должен был решить, чтобы построить крышу над огромным хранилищем клинкера в гавани города Булонь-сюр-Мер!

    Людвиг Заменгоф, должно быть, и не предполагал, что его внук будет строить хранилище клинкера в городе первого эсперанто-конгресса.

    Объектом профессиональных интересов моего Деда был маленький человеческий глаз. Моё же хранилище было громадным строением с общим объёмом около 60 тысяч кубометров. Его покрывает купол из преднапряжённого бетона, сооружённый без деревянных пластин, по технологии, которую я разработал специально для этого объекта. Было бы трудно решить к чему – поэзии или прозе – отнести мосты и виадуки, которые я проектировал во Франции и Люксембурге. В любом случае, они выходили за рамки серой рутины.

    Не было ли у вас ощущения, что вы причастны к технической революции?

    Оболочки из преднапряжённого бетона были значительным достижением в строительной технике. Однако я почувствовал себя «революционером» лишь тогда, когда подключился к возведению первой в мире бетонной конструкции в открытом море. Это был проект нефтедобывающей платформы на шельфе Экофиск в Северном море. Платформа должна была держаться на поверхности за счёт подводного фундамента ёмкостью около ста шестидесяти тысяч кубометров. Меня вдохновила беспрецедентная задумка и технология, которую следовало разработать. Для сравнения скажу, что проектируя свои спортивные сооружения я должен был принимать во внимание давление, вызываемое снегом, равное примерно ста килограммам на квадратный метр. В случае с Шамони эта цифра достигала даже восьмисот килограммов на квадратный метр, что теоретически давало конструкции возможность выдержать даже лавину. А подводные же конструкции, погружённые на стометровую глубину, должны выдерживать гидростатическое давление равное ста тысячам килограммов на квадратный метр.

    Но ведь элементы, располагающиеся над водой, тоже должны выдерживать довольно сильные удары? Я помню ужасный шторм в Балтийском море…

    В Северном море случаются ещё более сильные штормы. Динамические нагрузки, вызываемые движением воздуха, достигают пятидесяти килограммов на квадратный метр, а в ураган – даже трёхсот килограммов. Волны поднимаются более чем на тридцать метров, а производимое ими давление достигает тысяч килограммов на квадратный метр. Проектировщик должен добавить к этому поправку на возможную «бурю века», то есть рассчитывать на общее горизонтальное давление равное нескольким сотням миллионов килограммов и больше.

    Сколько бетона уходит на подобное сооружение?

    В «земных» сооружениях оболочки из преднапряжённого бетона имеют толщину от шести до пятнадцати сантиметров. Для морских сооружений проектируются оболочки толщиной от пятидесяти до ста сантиметров. Соответственно возрастает и количество бетона, необходимое для постройки. Для возведения моста средней величины требуется от одной до трёх тысяч кубометров бетона, для платформы в открытом море – сотня тысяч кубометров и более.

    Каким же образом эти горы бетона достигают открытого моря?

    Первая фаза строительства реализуется в сухом доке, потом готовые элементы переправляются в какую-нибудь закрытую бухту, вроде норвежских фьордов, где конструкция держится на плаву, тогда как дальнейшие работы продолжаются уже в воде. В третью фазу вся конструкция буксируется на место назначения, где и погружается под воду. Так рождается искусственный остров.

    Когда начались Ваши приключения с искусственными островами?

    В семидесятые. Я был тогда главным инженером проектного бюро «Europe-Etudes» в Париже. Компания «DORIS», занимавшаяся разработкой шельфовых месторождений нефти, поручила нам создать проект уже упомянутой платформы на шельфе Экофиск. Я отвечал за все инженерные расчёты, что заставило меня разработать оригинальные методы, так как подобная конструкция была первой в мире.

    И Вам это удалось?

    Вероятно, да, так как «DORIS» предложила мне руководить научными разработками и включила меня в своё правление. Передо мной встала дилемма. В предприятии «Europe-Etudes» я проработал уже двенадцать лет и был окружён вполне семейной атмосферой. Кроме того, я уже включился в проект постройки олимпийского стадиона в Монреале. В конце концов, желание открыть новые горизонты взяло верх. Строительство стадиона я передал своему датскому коллеге Остенфельду, а на роль консультанта архитектора Тайибера я подготовил поляка, инженера Казимежа Флагу, который впоследствии стал профессором и ректором Политехнического Университета в Кракове. В «DORIS» я возглавил группу специалистов, занимавшихся разработкой новых технологий и соответствующими научными исследованиями. Моей задачей была разработка принципиально новых подходов в постройке сооружений в открытом море, а также создание новых компьютерных программ, выдававших результаты, соответствовавших требуемым задачам. Так возникла необходимость углубиться в сопутствующие разделы: гидродинамика, механика морских грунтов, землетрясения на морском дне, устойчивость морских сооружений под воздействием регулярных волновых давлений и при относительной усталости бетона.

    Ваша инженерная карьера совпала с революцией в вычислительных методиках?

    В моей памяти остались вычислительные машины, похожие на шкафы, но с производительностью меньшей, чем у нынешних персональных компьютеров. Используя эти аппараты, я всегда руководствовался принципом, который впоследствии всегда старался внушить своим студентам: компьютер – это лишь машина, ломкая и ненадёжная, как и любая машина. Результаты, которые он даёт, зависят от заложенной в него программы. Они могут быть ошибочными из-за технической неполадки или из-за ошибки, вкравшейся в программу или сделанной во время ввода данных. Поэтому результат необходимо оценивать крайне осторожно, всегда сопоставляя его с ожидаемыми результатами.

    Каковы причины столь большой осторожности?

    Ещё давно, в самом начале моей работы с компьютерами, я получил задачу рассчитать распределение напряжений по окружности отверстий в защитном саркофаге атомной станции. Речь шла о расчёте последствий возможного столкновения самолёта со станцией. Я создал сложную программу, которая позволяла предсказать распределение напряжений с течением времени. Меня допустили к самым современным компьютерам того времени. Я прикинул, что расчёт будет длиться всю ночь, это была новогодняя ночь 1964-1965 года. Когда компьютер заработал, я вернулся к небольшому банкету в соседнем зале. Я был героем новогодней ночи, все только и говорили о моём достижении. Общий интерес возрастал вместе с количеством выпитого шампанского, и в какой-то момент все ринулись в компьютерный зал. Представьте себе моё состояние, когда я увидел, что из принтера выходит длинная полоса бумаги, покрытая одними нулями! Оказалось, что я забыл ввести исходные данные, и компьютер, в полном соответствии с программой, изрыгал лишь бессчётное число нулей. Присутствующие сочли это новогодней шуткой, но я ещё долго переживал по этому поводу.

    Вы занимались проектированием искусственных островов. Может быть, Вы и строили их?

    Много раз моей задачей было консультировать или курировать проекты, разработанные компанией «DORIS». Я упомяну платформы в Северном море, две для норвежских филиалов французских нефтяных компаний «Elf» и «Total» и одну для американской компании «Chevron»; в Балтийском море – две платформы для германского филиала «Texaco».

    Существуют ли острова, созданные только лишь Вами?

    Идея о единственном творце принадлежит библейским временам, но уж никак не касается конструкций в открытом море. Последние являются плодом сотрудничества множества специализированных групп, хотя и одиночки там играют важную роль. Особо большим был мой вклад во время разработки платформы из стали и бетона для британской нефтяной компании «BP». Я руководил реализацией проекта на шельфе Эндрюс в Северном море, где особые сложности были вызваны низкой плотностью морского дна. Я сотрудничал тогда с итальянской компанией «Tecnomare» в Венеции и с нидерландской лабораторией механики морского грунта в Делфте.

    С «DORIS» Вы сотрудничали до самого завершения Вашей профессиональной карьеры?

    В последние годы моей карьеры я стал независимым консультантом, разрабатывающим собственные концепции. Так, например, я проводил анализ эффективности нефтедобычи в Камбейском заливе для Всемирного Банка. В конце моей «нефтяной карьеры» я вернулся к исходной точке, к моей самой первой платформе на шельфе Экофиск. Я должен был решить проблему для американской компании «Philips Petroleum», проблему, вызванную многолетней эксплуатацией донной нефтяной жилы. Возникло опасение, что морское дно, на котором покоится платформа, опустится на восемь метров. То есть, промышленные установки, находящиеся над поверхностью воды, могли погрузиться в неё. Глубина там составляла около 70 метров. Я предложил дополнить платформу цилиндрической переборкой диаметром в 120 метров. Согласно проекту, нужно было соорудить два сегмента в сухом доке, а затем отбуксировать их на место, где и соединить. Окончательный проект разработала нидерландская компания «Delta Marine», а реализация была поручена норвежской фирме «Peconor». Летом 1989 года защитная конструкция вошла в строй. Через год на конгрессе Международной федерации по железобетону этому сооружению была присуждена премия за «выдающееся достижение строительной техники».

    Должно быть, это была Ваша самая ценная награда?

    Нет, так как её получил не я, а главный инженер «Philips Petroleum». Он заслужил её за смелое решение взяться за реализацию этого предложения. Я же в то время консультировал уже другие проекты. Так, например, я занимался анализом безопасности морских сооружений при их столкновении с айсбергами или же проблемой загустения топлива, находящегося в глубоководных цистернах. Кроме этого я занимался и техникой фиксации мостовых опор для мостов значительной протяжённости, как например через пролив Большой Бельт (соединяющий Северное и Балтийское море) или между островами Хонсю и Сикоку.

    Это уже походит на фантастику. Занимались ли Вы уж совершенно фантастическими проектами?

    Действительно, порой я участвовал в проектах, которые оказывали значительное влияние на будущее. Речь идёт об объектах, которые с полным правом называются искусственными островами, на которых можно расположить целые промышленные комплексы, электростанции, питающиеся за счёт нефти и газа, добываемых со дна, или же энергией моря. Другие проекты касались разных морских конструкций – доков, отелей, спортивных сооружений или же подводных туннелей. На эти и подобные темы я читал доклады на разных конгрессах и симпозиумах в США, Великобритании, Франции, Испании, Польше, Японии, Корее, Таиланде, Китае. Как-то я попытался привести в порядок свои публикации и доклады. Мне действительно показалось, что я читаю научную фантастику.

    Вы не думали о постройке новой Вавилонской башни? Как бы она выглядела?

    Я возводил водонапорные башни, но никто не поручал мне строительство новой Вавилонской башни. Мы всё ещё находимся в эпохе небоскрёбов. Долгоиграющий рекорд, принадлежавший нью-йоркскому небоскрёбу «Эмпайр-стейт-билдинг», был превзойдён 444-метровым «Уиллис-тауэр» в Чикаго. Новый рекорд установил гигант малазийской столицы Куала-Лумпур, в то время как китайцы возвели в финансовом центре Тайбэй высотку «Тайбэй 101», достигшую высоты более пятисот метров. Это соперничество потеряло актуальность после трагических событий в Нью-Йорке. Кстати, идея достичь неба в наше время реализовалась совсем другими способами: сначала посредством воздушных шаров, потом благодаря самолётам и космическим кораблям. Когда в будущем количество жителей Земли превзойдёт критическое число, возможно, будут возведены искусственные города, обращающиеся вокруг планеты в космическом пространстве. Однако уже сейчас легко представить себе искусственные города на поверхности морей и океанов.

    Какими Вам представляются эти искусственные острова?

    Проще говорить о конкретном проекте, который вызывает ассоциации с Вавилонской башней нашего времени и называется «Башня тысячелетия». Британский архитектор Норман Фостер по заказу японской компании «Obayashi» создал проект гигантского сооружения высотой 840 метров, то есть в три раза выше, чем знаменитая Эйфелева башня. Его основой будет искусственный остров с диаметром в 130 метров, то есть, сопоставимый по размерам с футбольным полем. Остров связан с твёрдой сушей посредством мола, обеспечивающего горизонтальный транспортный поток. Вертикальное движение обеспечивается через главный лифт со многими параллельно работающими кабинами. Каждая кабина вмещает 160 пассажиров. Лифт обеспечивает постоянное сообщение между станциями пересадок, расположенными на каждом тридцатом этаже, откуда пассажиры будут доставляться на необходимые уровни посредством «местных» лифтов.

    Это похоже на вертикально расположенную улицу.

    Действительно, по замыслу автора эта башня будет походить на нью-йоркское Пятое Авеню, повёрнутое на 90 градусов. Там будут помещения для офисов, магазинов и предприятий. На верхних этажах разместятся жилые кварталы.

    И сколько людей вместит этот вертикальный город?

    Пятьдесят тысяч одновременно.

    Японцев?

    Вероятно, японцы сделают его международной достопримечательностью.

    Да, это будет действительно Вавилонская башня.

    Чтобы насладиться атмосферой Вавилонской башни, не нужно ждать достройки фостеровского проекта, достаточно посетить резиденцию ООН в Нью-Йорке. Ещё более заслуживают этого эпитета учреждения Евросоюза в Брюсселе или Страсбурге, где четыре тысячи специалистов ежегодно переводят два миллиона страниц текста, из которых можно было бы возвести бумажную башню в 100 метров высотой.

    Как Вам удалось избежать вавилонского синдрома? Другими словами, какими языками Вы владеете?

    Мой родной язык – польский, однако после столь долгой жизни во Франции я могу признать таковым и французский.

    Вы владели французским до выезда из Польши?

    Именно поэтому я и выбрал Францию. Французский, вместе с немецким, был одним из наиболее широко преподаваемых языков в довоенной Польше. Я изучал и английский. Разумеется, одних лишь школьных знаний мне не хватило, я должен был ещё много работать и над французским, и над английским.

    Разумеется, Вы говорите и на немецком?

    Во время войны он был языком не бесед, а приказов. Однако, будучи работником фирмы «Krupp», я должен был как-то общаться со своими немецкими начальниками. Через много лет, когда я принимал участие в реализации важных проектов в Люксембурге, владение немецким мне очень пригодилось. Заседания начинались на французском, однако люксембуржцы тут же вмешивали свой диалект, а немцы – свой. В конце концов слышался лишь немецкий...

    В годы моей юности в польских школах основным иностранным языком был французский, правда, скоро обязательным стал русский язык. Ещё находясь в Польше, Вы успели выучить язык Льва Толстого?

    Я говорю по-русски так, как владеет им большинство поляков, однако и эти знания оказались весьма важными, когда я переселился во Францию. В заключении контрактов с Советским Союзом я всегда превосходил своих французских коллег, что, кстати, давало мне возможность многократно путешествовать по этой стране.

    Вы говорили о двойственности Вашей личности, что Вы одновременно и дед, и внук. Чья роль проще?

    Деда, так как она даёт удовольствие без обязательств. Я дедушка для Пьера, сына моей младшей дочери Маргарет, которая работает врачом в Париже. Не менее благодарен я и дочери Ганне Заменгоф-Заруской, порадовавшей меня внучкой Клементиной.

    Клементина унаследовала две знаменитых фамилии. Её прадедом был генерал Мариуш Заруский?

    Не по прямой линии. Между прочим, пути обоих её предков пересеклись в Херсоне, у Чёрного моря, где Людвиг Заменгоф в своё время безуспешно пытался найти работу. Через шестьдесят лет, в 1941 году, в том же украинском городе генерал Мариуш Заруский погиб в советском плену.

    В Варшаве есть и улица Заменгофа, и улица Заруского.

    В Закопане, столице польских Татр, эти улицы даже пересекаются. В начале двадцатого века Мариуш Заруский внёс значительный вклад в прокладку маршрутов для лыжного спорта и альпинизма, так как сам был выдающимся лыжником и скалолазом. Потом он прославился как основатель горноспасательной службы и организатор польского парусного спорта. Он был человеком с чрезвычайно разнообразными интересами. Я помню, что слышал о нём, будучи ещё молодым пареньком; тогда он был капитаном парусника, знаменитого на всю Польшу. В то время он был уже генералом в отставке. Его яркая биография началась в Сибири, куда его сослал царский режим за политическую деятельность, однако впоследствии он стал капитаном русского торгового судна. Во время Первой мировой войны он вступил в легионы Юзефа Пилсудского, который сыграл важную роль в обретении Польшей независимости. Семья Заруских эмигрировала в 1981 году, прямо перед введением военного положения в Польше. Семья состояла тогда из моего зятя Андрея, моей дочери Ганны, моей внучки Клементины и Катерины, дочери Андрея от первого брака. Сейчас они живут в США, в столице Луизианы, городе Батон-Руж. Ганна описала одиссею своей семьи в книге, написанной на польском языке, но с эсперантским названием «Homarano»*; книгу она посвятила «Людвигу и Мариушу», соответственно – Заменгофу и Зарускому.

* Примечание: Homarano – «член единой всечеловеческой семьи». Понятие было введено Л. М. Заменгофом при разработке концепции гомаранизма – нравственно-религиозного учения, призванного объединить все религии на основе их общих принципов.

    Я помню, как маленькая Ганна приветствовала от имени семьи Заменгоф участников 44-го Всемирного эсперанто-конгресса, который проходил в Варшаве в 1959 году.

    Она переняла тогда мою конгрессную роль, однако я всё-таки остался «внуком».

    Нравилась ли Вам роль внука Людвига Заменгофа?

    Разумеется, на эсперанто-встречах, в школе, на улице, она приносила мне множество мучений. На меня показывали пальцем: «Вот Заменгоф, его дед создал эсперанто!» Часто меня спрашивали: «Это Ваш родственник создал эсперанто?» Эти невинные вопросы раздражали меня. Я был «другим», я не хотел быть «таким же», что является типичной психологической чертой всякого молодого поколения. Так у меня и возник комплекс «белой вороны».

    Всегда ли Вы оставались «вороной-одиночкой» или у Вас всё же находились собратья?

    В школе в одном классе со мной учился очень талантливый мальчик, Ежи Милейковский, он был «звездой». Все боролись за его благосклонность, однако он всегда держался в стороне. Как-то после уроков он подошёл ко мне и спросил: «Хочешь быть моим другом?» Это было чрезвычайным событием в моей жизни, мы стали не разлей вода. Увы, он погиб в первый день Варшавского восстания, первого августа 1944 года.

    Разумеется, война придала эпитету «белая ворона» несколько иной смысл?

    Фамилия Заменгоф перестала быть предметом любопытства, она стала смертным приговором. Я никогда не мог избавиться от мысли, что мой отец погиб именно из-за своей фамилии. Эта же фамилия обрекла меня на гетто, где «белая ворона» обрела новый вид. Однако во мраке, покрывшем землю, виднелись и искорки надежды. Некоторые эсперантисты не забыли нас. Время от времени на наше имя приходили посылки из Швеции, тогда нейтрального государства. Человеческая солидарность имела тогда для меня вкус сардин (в то время – невероятнейшая редкость!) и была связана с именем Эйнар из Гетеборга. Инга Май, его очаровательная дочь, которую я встретил и полюбил несколько лет спустя на Всемирном эсперанто-конгрессе в Мальме, до сих пор остаётся моей самой близкой подругой. Кстати, конгресс, проходивший в 1948 году в Швеции, был единственным, в котором я мог принять участие в первое десятилетие после «освобождения» нашей страны.

    Эсперанто был создан для того, чтобы человек не был человеку волком. Однако во время войны он стал клеймом, помогавшим «волку» найти свою жертву. Не разочаровал ли Вас этот факт в идее Вашего деда?

    Будучи уже взрослым, я сумел ещё более ясно оценить всю грандиозность этой идеи.

    Почему же Вы находились в стороне от эсперанто-движения?

    Это решение отражает моё уважение к завещанию Деда. Я брал пример у моих родителей, которые поддерживали эсперанто, но не включались в какую-либо организационную работу на благо всего движения. Это полностью соответствовало воле Людвига Заменгофа, который провозгласил ещё в Первой книге*: «Международный язык, подобно языкам национальным, является достоянием общественным, и от всех прав на него автор раз и навсегда отказывается». Он даже подписал своё сочинение псевдонимом «Д-ръ Эсперанто»**. Через двадцать пять лет на юбилейном конгрессе в Кракове (в 1912 году) Дед подтвердил своё заявление: «Этот конгресс – последний, когда Вы видите меня перед собой; в последствии, если я ещё смогу быть с вами, я буду находиться лишь среди вас».

* Примечание: Первой книгой («La Unua Libro») эсперантисты называют самый первый учебник эсперанто, вышедший в 1887 году в Варшаве на русском, французском, немецком и польском языках.
** Примечание: Слово «esperanto» на самом языке эсперанто буквально означает «тот, кто надеется».

    Отказываясь от авторских прав, Заменгоф лишил своих потомков наследства. Вы не жалеете об этом?

    Этот завет нужно уважать, тем более что его продиктовали благородные мотивы. Я нахожу в этом мудрость Деда. Он понял, что международный язык – это дело всей человеческой семьи, а не только семьи Заменгоф. Автор опасался, что привилегированное положение семьи сделает возможным произвольные вмешательства, что нарушит естественное развитие языка. Дед умышленно отстранил семью, он не желал, чтобы она извлекала выгоду из эсперанто или организовывала вокруг него какое-то собственное движение в противовес демократии, которой мой Дед был всегда верен. Я тоже настаиваю на том, что эсперанто не принадлежит какой-либо отдельной семье. Ни один Заменгоф только лишь из-за своего имени не имеет права получать выгоду, принимать почести, занимать какие-либо посты или принимать решения, касающиеся эсперанто.

    Однако от времён Людвига Заменгофа нас отделяет целый век. Вы полагаете, что подобная позиция не утратила актуальности?

    Нет, моё включение в организационные вопросы может волей-неволей создать впечатление, что я жду какой-то пользы, что эсперанто – это товар, который я рекламирую в ожидании выгоды. Я и так слишком часто боролся с синдромом «белой вороны». Я просто не хочу принимать почести за то, что ничуть не зависит от меня.

    Однако, будучи ребёнком, Вы любили эту роль «маленького принца».

    Но я очень рано повзрослел в условиях оккупации. Когда эсперанто-движение возродилось из пепла, я получал приглашения принять участие в разных конгрессах и эсперанто-встречах. Однако тогда самым важным приоритетом была учёба. В 1947 году в столице Швейцарии проходил первый послевоенный Всемирный эсперанто-конгресс. Я с матерью послал конгрессу приветственную телеграмму. Она должна была показать, что хотя бы кто-то из семьи пережил войну. Ведь ходили слухи, что все погибли. Потом в эсперанто-прессе появлялись фантастические отчёты о нашем спасении. Мы то прыгали из поезда, то надевали белые халаты, любезно предложенные каким-то врачом. Один из авторов даже ссылался на беседу с моей матерью в Копенгагене, хотя она никогда не бывала в Дании. Я даже не пытался спорить с этими измышлениями.

    Получается, наш разговор – это Ваш первый отчёт на эту тему?

    По сути да. Хотя, честно говоря, я и не подозревал, что интервью разрастётся в целую книгу.

    И какую реакцию вызвала Ваша телеграмма конгрессу в Швейцарии?

    Мне и матери посвятили много приятных слов, мы читали об этом в газете «Вестник эсперанто». Однако там проскользнули и фразы, которые, кажется, в первый раз заставили меня убедиться в том, каким мудрым был мой Дед в отношении роли нашей семьи в движении: в частности, меня как-то назвали «наш принц без трона, Людвиг Младший». К счастью, в эсперанто-движении никогда не было недостатка в умных людях, которые не стали развивать эту «традицию». Вообще стоит заметить, что движение, которое пополняет свои ряды руководствуясь лишь какими-то магическими критериями, как например именем, вряд ли добьётся больших успехов. Члены таких организаций охотно перекладывают ответственность на именитую личность в надежде, что последняя всё сделает за них, а потом к ним приходит разочарование.

    Однако в 1959 году Вы решили войти в состав местного комитета по подготовке юбилейного эсперанто-конгресса, но сами на конгрессе не присутствовали. Почему?

    Сотая годовщина рождения моего Деда – это и семейный праздник, потому я и вошёл в состав комитета. Однако по стечению важных обстоятельств я был вынужден срочно покинуть Варшаву.

    Сорок четвёртый Всемирный эсперанто-конгресс был для меня первым в жизни. Мне казалось, что я вижу чудо. Иностранцы, прибывшие из-за железного занавеса, оказались друзьями, с которыми я мог найти полное взаимопонимание. Я помню, как Дворец Культуры был украшен зелёными знамёнами*. Эсперантисты называли его «праздничным тортом», достойным столетнего юбилея Заменгофа. Жаль, что Вы этого не видели.

* Примечание: Зелёный цвет является одним из символов эсперанто-движения. Флаг эсперанто-движения тоже зелёного цвета, в верхнем левом углу в него врезан белый квадрат, в котором находится зелёная пятиконечная звезда.

    Хоть я и не принимал участия в юбилейном конгрессе, у меня есть кое-какие заслуги в его организации. Благодаря стараниям местного комитета по организации конгресса было издано несколько книг на эсперанто, в том числе «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича и «Фараон» Болеслава Пруса. При Польском Радио была основана эсперанто-редакция*. Вообще приготовления к конгрессу начались за год. Будучи членом комитета, я был членом делегации, посетившей предыдущий конгресс в Майнце, чтобы ознакомиться с организационными вопросами. Федеративная Республика Германия, согласно тогдашней пропаганде, была «самым опасным врагом», от которого Польшу защищал «братский» Советский Союз. Поездка в западную Германию была тогда делом политическим. Делегацию возглавлял Люциан Мотыка, министр культуры Польши; он получил задание познакомиться с конгрессом в Майнце, чтобы варшавский конгресс оказался не менее блестящим. Министр, образованный и приятный краковчанин, был весьма впечатлён и конгрессом, и эсперанто-движением вообще. Польская делегация тоже не доставила ему хлопот, если не считать меня, сообщившего в последний день о своём желании продлить пребывание на Западе. Я назвал ему настоящую причину, в которую он, разумеется, не поверил. Мне просто хотелось побыть с понравившейся мне женщиной.

* Примечание: Международное польское радио до недавнего времени вещало и на эсперанто наряду с такими языками, как английский, немецкий, французский и русский.

    Министр, должно быть, подумал, что Вы «выбираете свободу»?


Перевод осуществлён по изданию Dobrzyński, Roman. La Zamenhof-strato. Verkita laŭ interparoloj kun d-ro L.C. Zaleski-Zamenhof. — Kaunas: Ryto varpas, 2003. — 288 pĝ., il. — 1000 ekz.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержаниеСледующий фрагмент перевода

Все записи по тегу «z-strato»
Tags: z-strato
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments