Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Category:

Улица Заменгофа (часть 6)

Продолжаю публиковать свой перевод книги «Улица Заменгофа» («La Zamenhof-strato»; книга была написана на эсперанто польским журналистом Романом Добжиньским на основе бесед с внуком Лазаря Заменгофа Луи-Кристофом Залески-Заменгофом). К слову, это будет последний фрагмент из первой части книги.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержание • Записи по тегу «z-strato»


    Покинули ли Вы после ареста и счастливого освобождения Ваше пристанище в Миланувеке?

    Поиск нового жилья был бы в то время чрезвычайно опасен, в то время как ненастоящий адрес в моём документе гарантировал дополнительную защиту. В Миланувеке я чувствовал себя в безопасности ещё и благодаря соседям. Самой насущной задачей было найти работу. Внезапно мне протянул руку помощи доктор Веслав Вачиньский, друг нашей семьи. Знаменитый врач оказался на редкость благородным и достойным человеком. Через много лет его дочь Ёланта Розтворовская заняла пост посла Польши при ЮНЕСКО, что позволило нам возобновить дружбу уже в Париже. Доктор Вачиньский порекомендовал меня своему брату, который работал на фабрике стальных конструкций в Минске Мазовецком, что располагался в сорока километрах к востоку от Варшавы. Уже на месте я был представлен симпатичному начальнику, господину с фамилией Смага. Он предложил мне пост секретаря в конторе одного из фабричных цехов, что специализировался на починке железнодорожных платформ, привозимых с линии Мажино. После вторжения во Францию немцы начали демонтировать знаменитую систему укреплений. Отремонтированные платформы отсылались на другие фронты. Я занимался простой бумажной работой.

    Это была польская фабрика, управляемая немцами?

    Иначе и быть не могло. Вся, абсолютно вся промышленность и всё сельское хозяйство работали под управлением и на благо оккупантов. Даже томатные теплицы. Свободная продажа продуктов питания была запрещена. Каждое домашнее животное было помечено штампом. Тайное содержание и забой животных карались смертью. Частью этой системы была и фабрика в Минске Мазовецком, хотя формально она принадлежала польскому промышленнику Руджицкому. Но когда фабрика была переоборудована под починку военной техники, её взяло под своё руководство немецкое управление. С этого момента я стал работником предприятия «Krupp Stahlbau Warschau».

    Весь ли польский персонал сохранил своё место работы?

    Практически весь, но руководство было заменено немецким. Новым директором стал старый инженер, тихий человек, старавшийся, чтобы рабочие не страдали от нововведений. К сожалению, я забыл его имя. Его преемник, Лорензони, несмотря на итальянскую фамилию, являлся представителем нового поколения немецкой расы. Он никогда не упускал возможности продемонстрировать польским рабочим свой статус сверхчеловека.

    Минск и Миланувек располагаются по разные стороны от Варшавы. Вы каждый день проделывали столь длинный путь?

    Такие путешествия были бы весьма накладными. Я решил переехать, тогда как мать предпочла остаться в безопасном Миланувеке. Минск, совсем непривлекательный городок, в который я переехал лишь под гнётом обстоятельств, мало-помалу стал для меня символом «нормальной жизни», разумеется, по критериям того времени. Я попал в круг варшавской молодёжи из интеллигентных семей, поселившихся в Минске из-за того, что их дома в Варшаве были разрушены. Мы встречались в тайном месте, среди нас царила академическая атмосфера. Никем не организуемые и вопреки запретам властей, мы подготавливали доклады и яростно дискутировали. В моём архиве сохранилась тетрадка с моим первым научным сообщением на тему «Наука идёт к синтезу». В моих юношеских рассуждениях я проводил аналогии между законами разных наук. Моё сообщение вызвало горячую дискуссию, что весьма улучшило мой настрой.

    То есть, в городке под Варшавой Вы обрели надежду?

    После того, как я вышел за стены, я был просто обречён на надежду! Рассказ Юзефа Аршеника показал мне всю безнадёжность ситуации в гетто. Здесь же я уже не должен был скрываться, я был совершенно другим человеком, Кшиштофом Залеским, родившимся в Ломже. Надежда была осязаема, она выражалась в существовании движения сопротивления. Надежда склоняла к сопротивлению, а сопротивление укрепляло надежду. Оккупанты восстановили против себя весь польский народ сразу после вторжения своим беспрецедентным террором, жертвой которого стал и мой отец. В Польше государство-суррогат не сформировалось, хотя подобные режимы и были созданы почти во всех странах, покорённых Германией: например, французское государство маршала Петена или норвежское правительство Квислинга. Немцам так и не удалось установить в Польше «свой» режим квислинговского типа.

    Польское государство, несмотря на фактическую гибель, формально продолжало существовать. Правительство продолжало работать сначала в Париже, а потом – в Лондоне. Ему удалось мало-помалу восстановить в Польше конспиративные управленческие структуры и даже армию.

    Вероятно, немцы посчитали, что подставное правительство имело бы столь малую поддержку и влияние, что просто не имело смысла его создавать. Пока немцы управляли страной самостоятельно с помощью приказов и террора, по конспиративным каналам из Лондона поступала информация и о действиях сопротивления, и об истинном положении дел на фронтах. Эти новости укрепляли и надежду, и упорство.

    У Вас была возможность принять участие в движении сопротивления?

    Именно в Минске Мазовецком представилась возможность для конкретных действий. Кроме платформ с линии Мажино наше предприятие ремонтировало разнообразную военную технику, большей частью – железнодорожные и автомобильные подъёмные краны. Починка заключалась в замене изношенных элементов, что давало удобную возможность для саботажа. При фабрике существовала конспиративная ячейка Армии Крайовой (Отечественной Армии), представлявшей собой военное подразделение лондонского правительства. Будучи конторщиком, я стал важным элементом в механизме саботажа, подделывая документы о починке. Работники чинили технику так, чтобы она тут же ломалась. Самым эффективным способом была установка старых элементов, перед этим уже извлечённых из подобной же техники. Новые агрегаты, совершенно не использованные, нужно было выносить за пределы фабрики. Для этого была продумана целая система. Я специализировался на выносе небольших деталей, пронося их просто в своём портфеле. После ухода с фабрики я оставлял их в особом тайнике.

    Просто, но и рискованно.

    Я уходил в то время, когда дежурили охранники из нашей же организации.

    И никогда не случалось никаких «проколов»?

    Я в конце концов «погорел», однако не по причине какой-нибудь проверки на выходе, а по причине, не имевшей ничего общего с моими обычными занятиями. Меня послали на тракторный завод «Ursus», чтобы уладить несколько дел. Я выехал туда в субботу, чтобы заодно провести воскресенье с матерью, так как Миланувек располагался близко к заводу. Возвратившись в понедельник на работу, я обнаружил, что пропала моя печатная машинка. Я подумал, что её взял кто-то из коллег. Машинка была не слишком ценной – настоящая развалина. Обеденный перерыв я хотел посвятить, как обычно, упаковке деталей в свой портфель. К счастью, я ещё не успел приступить к этому, как в контору вошло двое мужчин. Они представились агентами криминальной полиции и арестовали меня без всяких разъяснений. Меня вывели на улицу и посадили в экипаж. Пока копыта случали по мостовой, в моей голове клубились самые мрачные мысли. Внезапно повозка остановилась прямо перед моим нынешним жильём. Мы вошли внутрь. На моих глазах полицейские перевернули всё вверх дном. В конце концов они нашли несколько экземпляров «промокашки» – так тогда называли запрещённую прессу. Некоторое время полицейские раздумывали, что делать с обнаруженным топором, и в конце концов решили забрать и его, что даже насмешило меня. Впрочем, лишь на секунду, так как было ясно, что я вляпался в очень серьёзную историю, сути которой я ещё не понимал, но подозревал, что она связана с движением сопротивления. Последний луч надежды погас, когда меня привезли в участок и затолкали в камеру, битком набитую людьми. Некоторые из них походили на окровавленные тряпки, почти все стонали от боли. Таковы были результаты допросов, которые мне ещё предстояли. Через несколько часов наступил критический момент. Я предстал перед полицейским криминальной полиции, который, поиграв некоторое время своим пистолетом, внезапно спросил: «Кому ты передал печатную машинку и как долго ты занимаешься изданием подпольной прессы?» При этом он показал на газеты, найденные в моей комнате. Я ответил, что машинка пропала в моё отсутствие, насчёт которого у меня есть стопроцентное алиби. Офицер не принимал объяснений и упорно повторял свои вопросы. Потом он вдруг посоветовал мне вспомнить правду и отправил обратно в камеру.

    Почему разбитая печатная машинка стала объектом такого пристального внимания криминальной полиции?

    Печатные машинки принадлежали к числу предметов, подлежащих строжайшей регламентации, равно как и, например, фотоаппараты и радиоприёмники. Использование этих предметов без дозволения каралось смертью. Всё это было элементом полной информационной блокады. Абсолютная монополия на истину принадлежала только нацистскому аппарату пропаганды. Движение же сопротивления распространяло свои издания с использованием именно таких машинок. Оккупанты безжалостно боролись с подобной деятельностью и одновременно издавали собственную польскую прессу, наполненную дезинформацией и порнографией. Всякий тоталитарный режим использует дезинформацию как инструмент подчинения. Находясь в гетто, я часто слышал, например, о «польском антисемитизме», от которого и должны были защищать меня стены. А за пределами гетто геббельсовский аппарат лжи кроме обычной антисемитской пропаганды неустанно стращал меня сообщениями о тифе, бушующем в гетто, и о возможности заразиться при общении с его жителями. Разумеется, тиф был вызван «нечистоплотностью евреев».

    К счастью, сейчас мы имеем возможность беседовать с Вами, значит, и на этот раз Вам удалось выкрутиться.

    После бессонной ночи, проведённой в ужасающей тесноте, я был снова вызван на допрос. Тот же офицер посмотрел на меня и приказал идти прочь. Я стоял без движения. Немец снова указал мне на дверь. Это походило на провокацию. Я повернулся и пошёл, ожидая выстрела в спину. Однако я успешно достиг своего жилища. Никто не выстрелил.

    Счастливый конец, как в сказке?

    Такой конец не был бы возможен ни в одной сказке. Разве братья Гримм в своих сказках когда-нибудь упоминали спиртные напитки? Счастливый конец моего приключения обошёлся в пятьдесят бутылок водки. Даже самый изворотливый сказочник не придумал бы такого. А дело было так. В Генерал-губернаторстве формально находилась в обращении польская валюта – злотый. Его ценность была сомнительна, так как вся торговля была строго регламентирована. Многие товары было невозможно купить за деньги. Люди часто предпочитали просто обмениваться. Достаточно ходовой валютой стали драгоценности, но самым популярным и удобным средством расчётов стала водка, большей частью самогонная. Оккупанты использовали спирт как экономический инструмент и для спаивания населения. На моём предприятии значительная часть зарплаты тоже выплачивалась водкой, но не всем. Я как раз и занимался тем, что ежемесячно составлял список лиц, которые имели право получать спиртное. У меня родилась идея, которой я поделился со служащими других цехов: мы обменивались именами своих рабочих, таким образом все списки становились длиннее. В итоге наше предприятие получало почти вдвое больше водки, чем ему полагалось.

    «Мертвые души» через сто лет после Гоголя?

    Схема была достаточно грубой и скоро непременно была бы раскрыта, но о ней знала фабричная ячейка Армии Крайовой, которая, нуждаясь в водке для своих целей, взяла на себя всю организацию этого дела. И оно шло отлично! Я получал свою долю от этих «лишних» бутылок и отвозил их матери, что было нам значительным подспорьем. В рыночной стоимости этой валюты я убедился на своей шкуре. Как оказалось, моя машинка была взята для конспиративных целей. Случилось какое-то непредвиденное обстоятельство, в результате которого я был арестован как лицо, ответственное за эту злосчастную развалину. Однако мои коллеги тут же запустили спасательный механизм, который сработал быстро и чётко. Офицер полиции обменял мою жизнь на пятьдесят бутылок водки.

    Всего лишь на пятьдесят?!

    В полном соответствии с законом о спросе и предложении. Тогда человеческая жизнь не многого стоила. На дворе стоял 1944 год. Немцы были уже не такими, как два года тому назад. Тогда победная эйфория будила в них фанатизм и жестокость. Однако чем яснее становилось скорое крушение Германии, тем более трезвели их головы. Всё чаще можно было встретить «хороших» немцев, которые, замечу, сейчас прославляются в фильмах. Они просто всё более и более часто стали задумываться о будущем, которое вырисовывалось всё яснее. Кроме того, война разлагает сама по себе. Немецкая мораль тоже поддалась тлетворным влияниям. Алкоголизм и коррупция в моём случае работали друг на друга. Для офицера полиции пятьдесят бутылок водки представляли бóльшую ценность, чем моя жизнь. К тому же офицер не знал, что произойдёт завтра; он предпочёл быть «хорошим человеком» в глазах местных. Возможно, он действительно был исключительным человеком. Ведь через несколько месяцев другие немцы сравняли Варшаву с землёй.

    Немецкая армия разрушила Варшаву, подавляя восстание, вспыхнувшее первого августа 1944 года. В то время советские войска уже контролировали восточные окраины польской столицы. Минск Мазовецкий должен был быть уже в их руках. Что сталось с Вашим предприятием?

    В июле 1944, предвидя продвижение советской армии, немецкие фабриканты начали уходить, приводя в негодность всё оборудование. Я воспользовался всеобщим беспорядком, чтобы провести несколько лишних дней у матери в Миланувеке. В это время русские взяли Минск [Мазовецкий]. Таким образом, линия фронта оказалась между двумя городками, располагавшимися на разных берегах Вислы. Разумеется, все контакты с моей группой были прерваны. Я остался с матерью.

    В Европе Вторая мировая война формально завершилась 8 мая 1945 года, фактически – несколькими днями ранее, когда пал Берлин. В течение многих лет после этого город разделяла стена. В начале нашей беседы Вы упомянули о том, что Вы приняли участие в её демонтаже. При каких обстоятельствах?

    В конце 1989 года я принимал участие в научном симпозиуме, проходившем в Берлине, как раз тогда, когда печально известная стена была демонтирована. Я воспользовался случаем и собственноручно отломал пару камней. Меня сопровождал мой немецкий друг. Когда я наблюдал за людьми, с воодушевлением молотившими по стене, я не удержался от следующего замечания: «Стены, выстроенные от чужаков, простояли два года; а стена, возведённая против собственного народа, – почти тридцать лет». «О каких стенах речь?» – спросил мой друг. «Между которыми я вынужден был жить» – ответил я. Он продолжил: «Вы имеете в виду стены в Восточной Европе, возведённые евреями в средние века для защиты от местного населения?» От удивления я потерял дар речи. Можно было подумать, что мой друг, хоть и учёный, никогда не посещал средней школы. Лишь потом я понял, что он-то посещал её в то время, когда история писалась пропагандистами Геббельса.

    Но ведь он должен был посещать школу и после войны?

    Да, но по странному стечению обстоятельств его учитель никак не мог достичь новейшей истории к концу учебного года. В то время о новейшей истории Германии предпочиталось умалчивать. На следующий день я случайно принял участие в не менее интересной беседе. Я посетил ресторан на улице Курфюрстендамм, что в западном Берлине. Официант предложил мне столик, за которым уже сидела пожилая пара из восточного Берлина. В тот день супруги впервые за тридцать лет прошли через стену. По ходу приятной беседы я, в конце концов, коснулся темы о войне. Я полюбопытствовал, как преподносили ту эпоху в так называемой Германской Демократической Республике, которую контролировали коммунисты. «И не спрашивайте, – прервали меня собеседники, – сорок лет нам твердили одно и то же!» Само собой пришло горькое понимание того, что одной и той же цели можно, порой, добиться совершенно разными способами. И сокрытие фактов, и назойливая пропаганда приводят, в конце концов, к одному и тому же неприятию.

    Насколько я помню, ГДР изобразила себя жертвой нацизма. Поэтому официальная пропаганда советского блока, говоря о Холокосте, избегала слова «немцы», чтобы не обидеть товарищей из «братской» Германской Демократической Республики. Поэтому ответственных за Холокост называли «нацистами», «гитлеровцами», «гестаповцами» и так далее. Однако в нашем разговоре Вы достаточно часто использовали именно слово «немцы».

    У каждого времени свои слова. Говоря о военном времени, я, естественно, использовал язык того времени. Было бы странно, если бы я употреблял слова «гитлеровцы» или «нацисты», так как они тогда совершенно не использовались. В Польшу вторглась не какая-то страна какого-то Гитлера, а именно Германия, а оккупантами были, само собой разумеется, немцы. С течением времени мы научились различать их функции и принадлежность к разным органам, угадываемым по униформе. Но независимо от того, шла ли речь об эсэсовсце или о простом жандарме, все они были для нас немцами, ведь они сами подчёркивали свою немецкую принадлежность к какой-то «высшей расе».

    Меня весьма впечатлил один момент из дневника Вашего соседа по приходскому дому, профессора Людвига Гиршфельда, – когда речь шла о переселении в гетто. У входа произошёл характерный разговор между простым охранником и великим учёным. Солдат раскрыл его чемодан и поинтересовался о книге на немецком языке, изданной в Мангеймском университете. Профессор пояснил, что он является автором этой книги. В ответ солдат изрёк: «Jetzt bist du aber nur ein Jude» – «Однако сейчас ты всего лишь еврей».

    Этот образ мышления был тогда почти всеобщим, хотя, конечно, нельзя забывать о таких людях, как Вилли Брандт, Конрад Аденауэр и другие. Однако, не считая нескольких исключений, оппозиции практически не существовало, даже против индустрии геноцида.

    В богатой литературе, посвящённой этому вопросу, можно прочесть о тысячах людей, в жизни не убивших даже мухи, которые, не выходя из-за стола, всё же погубили миллионы.

    Преступление нацизма состоит в основном в том, что он освободил примитивные инстинкты, поощрял лиц, склонных к преступлению, жестокости, садизму, спесивости. Этот феномен, типичный для нацистской Германии и заметный в странах, союзных с ней, поразил в конце концов и подчинённые народы, и даже самих жертв. Виновных в геноциде можно перечислять без конца. Однако суть дела заключается в самой системе, установившейся в Германии, в системе, геноцидной по своей природе. Сейчас важно, чтобы подобная система никогда более не возникла. Для того и нужно её знать, чтобы суметь её предотвратить. Именно по этому пути идёт немецкий народ, что заслуживает восхищения. У меня есть хорошие друзья в Германии, даже один из моих зятьёв – немец. Я никого не виню в преступлениях их предков.


Продолжение следует...

Перевод осуществлён по изданию Dobrzyński, Roman. La Zamenhof-strato. Verkita laŭ interparoloj kun d-ro L.C. Zaleski-Zamenhof. — Kaunas: Ryto varpas, 2003. — 288 pĝ., il. — 1000 ekz.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержаниеСледующий фрагмент перевода

Все записи по тегу «z-strato»
Tags: z-strato
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments