Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Categories:

Улица Заменгофа (часть 5)

Продолжаю публиковать свой перевод книги «Улица Заменгофа» («La Zamenhof-strato»; книга была написана на эсперанто польским журналистом Романом Добжиньским на основе бесед с внуком Лазаря Заменгофа Луи-Кристофом Залески-Заменгофом).

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержание • Записи по тегу «z-strato»


    Благодаря ложному тифу, Вы избежали ареста четвёртого октября 1939 года, шестого августа 1942 Вы сбежали с перегрузочной площади, ещё не осознавая, что подразумевалось под «переселением». Когда же Вы узнали, куда отъезжали поезда с Umschlagplatz?

    Примерно через месяц после побега из гетто, именно тогда, когда я работал сторожем. Я сидел у томатных грядок и читал роман Льва Толстого «Война и мир». Книга попалась мне случайно, так как оккупанты закрыли все библиотеки. Тогда люди читали всё, что попадётся под руку. Разумеется, в то время я воспринял этот русский шедевр более глубоко, чем если бы я читал его принудительно. Внезапно я услышал: «Что ты читаешь?» Передо мной стоял мужчина в форме железнодорожника.

    Он пришёл поживиться помидорами?

    Нет, он жил поблизости и шёл на работу, а именно – в депо Брудно. Завязалась интересная беседа. Я видел его в первый раз, несмотря на то, что он представился эсперантистом.

    Возможно, он признал в Вас внука создателя эсперанто?

    Сомневаюсь. Возможно, на юбилейном конгрессе в Варшаве он и видел меня, но с тех пор прошло пять лет, я был уже не двенадцатилетним мальчиком, а семнадцатилетним юношей. Однако по ходу беседы был упомянут и эсперанто. Разумеется, первым заговорил о нём железнодорожник. Он вёл себя как типичный эсперантист, никогда не упускающий возможности рассказать о международном языке, тем более видя молодого человека, читающего выдающееся литературное произведение.

    Он не побоялся? Ведь эсперанто был запрещён?

    Очевидно, идея была сильнее страха. Кстати, за стенами, несмотря на террор, чувствовался дух сопротивления, которому я тоже поддался. Потому на вопрос, знаю ли я, что такое эсперанто, я без колебания ответил: «Да, так как его… создал мой дед». Железнодорожник потерял дар речи от удивления и, вероятно, лишь тогда узнал меня и назвал своё имя – Юзеф Аршеник. Мы замолчали, но уже через секунду Юзеф возобновил разговор. Он упомянул о гетто и о перегрузочной площади. Как железнодорожник он знал, что поезда увозят людей в Треблинку и через несколько часов возвращаются совершенно пустыми; за ними не отправлялись составы с провиантом или какими-либо товарами для ежедневного употребления. Только тогда я понял, от чего я спасся, сбежав с Umschlagplatz, и что случилось с моими родственниками, с тётями Лидией и Софьей.

    Много лет назад я встречался с Юзефом Аршеником в варшавском эсперанто-клубе. Обычный железнодорожник пользовался уважением за свою эрудицию, особенно в области философии и религии. Мы знали, что он особенно увлекался бахаизмом*. По слухам, он даже пытался вывести Лидию Заменгоф из гетто. Что Вам известно об этом?

* Бахаизм – религия, сформировавшаяся в XIX веке в Персии на основе общих черт иудаизма, христианства и ислама. Бахаизм проповедует примирение между всеми религиями и объединение всего человечества. Одна из характерных черт – признание необходимости в едином международном языке. Среди бахаистов довольно распространён эсперанто; дочь Лазаря Заменгофа Лидия была выдающейся бахаисткой.

    Тётя Лидия никогда не говорила об этом, несмотря на то, что мы часто общались в гетто. Она жила близко от нас, на улице Садовой.

    Лидия, по слухам, на предложение Юзефа Аршеника ответила так: «Спасибо, нет! Кто помогает еврею, гибнет сам».

    Это был ответ в её стиле. В этой маленькой женщине было что-то святое. Смерть тёти была тем более горестной, что она имела шанс спастись. Перед вторжением нацистской Германии в Польшу Лидия по приглашению бахаистов посетила США, чтобы преподавать эсперанто. Она старалась получить разрешение на постоянное пребывание в США, но ей это не удалось, так как эмиграционная квота для польских граждан на 1938 год была уже исчерпана. Срок её временной визы истёк 10 октября 1938 года, и тётя была вынуждена вернуться в Польшу. Я с завистью слушал её рассказ о путешествии на трансатлантическом лайнере «Пилсудский».

    Когда разразилась война, американское правительство ещё более затруднило эмиграцию евреев из Европы.

    Увы. Я могу добавить лишь то, что в детской клинике Белостока* имеется зал имени Лидии Заменгоф, где упражняются дети, больные церебральным параличом; зал был оснащён Лигой бахаистов-эсперантистов.

* Белосток – родной город Лазаря Заменгофа.

    Сколько Вы получали, охраняя помидоры?

    Зарплата была символической, но я также ежедневно получал мешок помидоров, которые я продавал зеленщику. Денег не хватало, так как моя мать не работала. Сменив имя, она не могла больше работать офтальмологом. Раньше мать была совершенно поглощена своей работой и редко когда думала о насущных проблемах, сейчас же она чувствовала себя полностью потерянной. Я должен был перенять инициативу.

    На что же вы жили?

    Мы собирались жить на свои сбережения, которых должно было хватить на более-менее значительное время. Однако через несколько дней после нашего поселения по новому адресу кто-то вломился в дом и похитил все те ценности, от которых зависела наша судьба. Укравший мог быть простым воришкой, а мог оказаться и шмальцовщиком. Так называли тех, кто специализировался на ограблении евреев. Шмальцовщик, разнюхавший тайник евреев, либо просто грабил их, либо шантажом принуждал выплатить значительную сумму. Случалось, что бандиты, похитив все ценности, доносили на евреев немцам. Довольно часто погибали и поляки, помогавшие этим евреям. Мы не могли пренебречь предположением, что стали жертвой именно такого негодяя, и поэтому были вынуждены спешно ретироваться, чтобы спасти себя и инспектора, оказавшего нам помощь. Мы переехали в Миланувек. Городок под Варшавой казался безопаснее столицы. Переезд не казался подозрительным, так как многие варшавяне, лишившиеся крова из-за бомбёжек, искали убежища в окрестностях Варшавы.

    У вас были на это средства? Ведь вас обокрали?

    Моя мать безукоризненно соблюдала все заповеди конспирации. Они запрещали держать все сбережения в одном месте. Часть ценностей была сохранена по другому адресу. В том, сколь важно соблюдать правила конспирации, я вскоре убедился на другом примере. Как-то на углу улиц Маршалковской и Золотой я встретил одного своего знакомого по гимназии. Я обрадовался и протянул ему руку, которую он внезапно схватил и вывернул так, что я не мог освободиться. С криками «Еврей!» он потащил меня к ближайшему полицейскому. Поскольку я горячо протестовал, полицейский завёл меня в подъезд и приказал приспустить штаны. В этот раз меня спасло давнее решение родителей не производить мне обрезания. Во время проверки документов мой знакомый, вероятно, заметил указанный там адрес. К счастью, он оказался старым. На следующий день наша старая квартира на Широкой улице была подвергнута обыску. Об этом я узнал от дочери домовладельца.

    С тех пор Вы, вероятно, боялись ходить по улицам?

    Я посчитал этот эпизод исключительным. Через несколько дней я встретил другого коллегу по гимназии, Зенона Кулешу, который ежедневно проходил через стены, так как работал на фабрике, расположенной в гетто. Он стал моим частным почтальоном. Через него я обменивался письмами с Иреной, моей первой любовью. В то время она работала на той же фабрике, что и Зенон.

    Как сложилась её судьба?

    Ирене тоже удалось спастись из гетто. После этого она принимала участие в Варшавском восстании 1944 года. После войны она вышла замуж за другого и таким образом разбила моё сердце. Её муж, впрочем, оказался важным человеком, генералом, потом даже министром, и однажды очень помог мне в одном деле. Сейчас она – уже вдова – живёт во Франции со своей дочерью и внуками.

    Чем Вы занимались, когда все помидоры были собраны?

    Я нанялся в строительную фирму «Клайбер и Борковский» чернорабочим. Работа была тяжёлой и плохо оплачиваемой. Зато едва начальник отходил в сторону, как рабочие тут же устраивали перекур. Часто повторялась одна и та же сцена: начальник, видя, что рабочие сидят, орал на них: «Почему Вы не работаете?». Тогда раздавался один и тот же ответ: «Когда курят, не работают».

    Festina lente! И как долго Вы следовали этой рекомендации Октавиана Августа?

    Несмотря на то, что я работал в строительной фирме, её задачей было, главным образом, разрушать. Наша бригада разрушала стены гетто. Таким образом «пали прочные стены», однако не «между разобщёнными народами»*, а охранявшие один-единственный народ, к тому времени уже почти истреблённый…

* Примечание: Обыгрываются строки из стихотворения Л. Заменгофа «Надежда».

    И как долго Вы разрушали стены?

    Я был чрезвычайно измождён двухлетним пребыванием за стенами. Мне было очень тяжело вынести столь тяжкий труд, даже несмотря на перекуры. Нужно было искать что-то новое. Как-то я прочёл в какой-то газете, что фабрика электрооборудования в пригороде Междулесье набирает рабочих. Был май 1943. Гетто агонизировало после двух недель отчаянного восстания. Однако лиц, которым удалось каким-то образом покинуть этот ад, было довольно много. Они пытались затеряться в городе и его окрестностях. При таких обстоятельствах я вместе с матерью поехал в Междулесье искать новую работу. Эта идея была действительно неразумна. Едва мы дошли до фабрики и стали искать вход, как нас задержал полицейский, и мы отправились в участок. Там нас приняли за сбежавших из гетто. Так как я заверял полицейских в обратном, они стали переубеждать меня побоями, чьи следы я ношу до сих пор. Полицейские были из так называемой «голубой полиции» – единственного, что осталось от польского государства, немцы полностью подчинили её себе. Офицерские кадры при этом были подвергнуты капитальной чистке. Оккупанты не доверяли «голубым», так как многие из них сотрудничали с Сопротивлением, хоть и провокаторов среди них было довольно много. В лапах таких вот людей мы оказались, хоть и по собственной вине, разгуливая в чужом районе в столь опасное время. Пока полицейские продолжали свои «уговоры», вошёл немецкий офицер и приказал мне раздеться. Взглянув на меня, он объявил: «Nicht beschnitten, nicht Jude!»*. Столь короткое замечание об отсутствии обрезания гарантировало жизнь и мне, и матери. Офицер приказал полицейским проверить наши данные о месте рождения и месте проживания, а потом отпустил нас. Мы вышли совершенно спокойные, так как в наших документах всё ещё был указан старый адрес в Пражском квартале. Нам осталось горькое удовлетворение от того, что наши ценности, украденные с Широкой улицы, уже второй раз принесли нам дивиденды в виде наших собственных жизней.

* Примечание: Не обрезан – не еврей! (нем.)

    Вы упомянули о восстании в гетто. Что мог сделать обычный варшавянин, скажем, какой-нибудь Залеский, чтобы помочь бойцам, находящимся за стенами?

    По сути – ничего. Он мог бы, скажем, проникнуть за стены, но это означало бы неминуемую гибель. Все попытки польского Сопротивления оказать помощь восставшим оказались безуспешными. Действительно помочь могли бы лишь союзники, если бы они бомбили железнодорожные пути, ведущие из гетто в лагеря смерти. Железные дороги были доступны для атак союзников. А в Лондоне и Вашингтоне было известно, что происходит на польских территориях, занятых Германией. Достаточно вспомнить о знаменитом связном польского Сопротивления, Яне Карском, который лично вручил Черчиллю и Рузвельту документы о варшавском гетто. Однако со стороны правительственных инстанций, как и со стороны еврейских сообществ, не последовало никаких действий ни в 1942 году, когда нацисты ликвидировали гетто, ни через год (во время восстания). В таком же одиночестве столица задохнулась и во время Варшавского восстания 1944 года.

    Чем объяснить общую пассивность евреев в отношении Холокоста?

    Ужасы Холокоста, как я уже говорил, превзошли воображение даже самых ясных умов. Кроме этого, еврейский совет не одобрил политику неповиновения, чтобы не подстрекать немцев и не ухудшать ситуацию в гетто ещё больше. Одновременно с этим нацисты осуществляли свои цели путём безжалостного террора, основанного на круговой поруке, что сдерживало тех немногих, кто был готов бороться: они не хотели быть причиной гибели многих безвинных людей. В то время, как нацисты ловко управляли аппаратом лжи, их жертвы по наивности предпочитали верить этой лжи, вместо того, чтобы принять ужасную правду. Религиозный мистицизм ещё более усиливал стремление отказаться от борьбы. Кругом царило мнение, что самозащита спровоцирует истребление всего гетто, поэтому-де было необходимо пожертвовать единицами, чтобы спасти основную часть нации. Даже хорошо информированный еврейский совет полагал, что поставив затребованные контингенты на Umschlagplatz, он спасёт остальных жителей гетто. Видимо, именно так понял ситуацию председатель совета Адам Черняков. Он полагал, что действительно нужно было погубить десятки тысяч, чтобы спасти сотни, однако не решился взять ответственность на себя и выбрал самоубийство.

    После смерти многие считали его героем, однако многие и критиковали его, не за самоубийство, а за то, что он совершил его тайно. Если бы он погиб на виду у всех, то, как полагали, он мог бы разбудить инстинкт самосохранения.

    Этот инстинкт в конце концов заработал; я имею в виду восстание в варшавском гетто в 1943 году. Подобное же восстание произошло и в Белостоке. Они опровергают мнение об абсолютной пассивности евреев в отношении Холокоста. В принципе, восстания поднимались не для победы, это была лишь другая форма смерти. Разгоревшееся восстание чрезвычайно поразило немцев. Они не могли понять, как в столь тяжёлых обстоятельствах горстка «низших» могла организовать и осуществить вооружённое нападение на «высших».

    Что Вы помните о событиях, которые непосредственно предшествовали восстанию варшавского гетто?

    У меня нет личных воспоминаний, так как тогда я уже находился вне гетто. Однако на эту тему издано много материалов. Шестого сентября 1942 года на небольшой площади, ограниченной с востока улицей Заменгофа, были собраны практически все жители гетто. К тому времени уже более двухсот тысяч человек были сосланы в Треблинку. Целью этого собрания была лотерея, главным призом которой была жизнь. Дети, старики и все нетрудоспособные были сразу отправлены на перегрузочную площадь. Других могла ждать работа. Нацистское командование дало разрешение некоторым немецким предприятиям принять на работу определённое число евреев. Началась раздача ограниченного числа «номерков». Тогда люди поняли, что получить «номерок» означало остаться в живых. Началась борьба за спасительные номерки. Шестьдесят тысяч не смогли получить их и были отправлены в Треблинку. В гетто осталось лишь около тридцати тысяч «евреев с номерками», включая работников еврейского совета. В принципе, число жителей было даже бóльшим, так как тысячи людей жили, скрываясь. Для них единственным выходом была борьба.

    Восстание в гетто вспыхнуло только 19 апреля 1943 года. Почему так поздно?

    Эта дата является символической. По сути, в первый раз повстанцы атаковали немецкий отряд уже в январе 1943 года. Представьте, это произошло именно на улице Заменгофа, на углу с улицей Милой. Почти все бойцы погибли, но погибло и несколько немцев. Этот факт имел громадное психологическое значение. «Историческое начало» восстания тоже пришлось на угол улиц Заменгофа и Милой. После трёх успешных дней начался сущий ад, систематическое сжигание и уничтожение дома за домом, среди остатков которых защищалось всё меньше и меньше бойцов при всё большей и большей нехватке оружия и боеприпасов. Восьмого мая десять ведущих руководителей восстания покончили с собой. Через два дня гетто уже не существовало, оно превратилось в пустыню.

    Бункер, где погибли руководители восстания, теперь служит памятником и располагается как раз на углу улиц Заменгофа и Милой. Ещё один памятник на улице Заменгофа возведён в память героев варшавского гетто. Все ли бойцы погибли?

    Не все, хотя единственным выходом из гетто для них служили подземные канализационные каналы. Часть бойцов была расстреляна при выходе из них, но некоторые всё же смогли выйти и укрыться.

    В Варшаве подпольно проживало около тридцати тысяч евреев, большинство из которых пережило войну.

    Однако сразу после восстания ситуация для спасшихся стала чрезвычайно тяжёлой. Немцы увеличили количество патрулей, усилили контроль. Все лица, особенно искавшие что-нибудь, подпадали под подозрение. Я и моя мать были арестованы именно при таких обстоятельствах.

    Покинули ли Вы после ареста и счастливого освобождения Ваше пристанище в Миланувеке?


Продолжение следует...

Перевод осуществлён по изданию Dobrzyński, Roman. La Zamenhof-strato. Verkita laŭ interparoloj kun d-ro L.C. Zaleski-Zamenhof. — Kaunas: Ryto varpas, 2003. — 288 pĝ., il. — 1000 ekz.

Предыдущий фрагмент переводаСамый первый фрагмент и содержаниеСледующий фрагмент перевода

Все записи по тегу «z-strato»
Tags: z-strato
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments