Павел Можаев (mevamevo) wrote,
Павел Можаев
mevamevo

Categories:

Очередная ЧГК-подобная загадка

Слово «гвоздь» (кроме основного смысла «заострённый стержень») обладает в русском языке также переносным значением «самое заметное, значительное, главное в чем-нибудь», причём довольно чётко зафиксировано время появления данного значения в русском языке — начало 1890-х годов. Догадайтесь, как звали француза, напрямую ответственного за возникновение этого переносного смысла.

Комментарии скрываются, правильный ответ будет через день-другой. Гуглёж в данном случае портит вашу карму.

ОБНОВЛЕНИЕ: Вопрос закрыт. Поступило два ответа — и оба правильные (от fiisi и vmel), с чем и поздравляю ответивших! Правильный ответ и комментарий к нему представлены в спойлере.

[Кликните, чтобы узнать подробности]Правильный ответ — Гюстав Эйфель.

Русский оборот «гвоздь программы/вечера и т. п.» является очевидной калькой французского выражения le clou de l’exposition («гвоздь выставки»), широко разошедшегося благодаря Эйфелевой башне (ставшей наиболее яркой приметой Всемирной выставки 1889 года). В словаре Грота — Шахматова (соответствующий выпуск которого вышел в 1892 году) переносное значение слова «гвоздь» ещё не приводилось, однако уже во втором издании «Ходячих и метких слов» М. И. Михельсона (1896) выражение «гвоздь представления» уже зарегистрировано как широко распространенное. В. В. Стасов описал возникновение данного оборота следующим образом:

«Когда на всемирной парижской выставке 1889 года выстроена была Эйфелева башня, — эта уродливая, противная затея из железа тотчас прославилась на весь мир. Тысячи, десятки тысяч людей уже из глубокой дали своих стран восхищались ею, а приехав в Париж, первым делом спешили полюбоваться на безобразное чудовище и вскарабкаться на его террасы. Но все, что было художественного в Париже и Европе, с ненавистью и отвращением смотрело на башню, и Мопассан уехал из Франции вон, чтобы только от нее избавиться и долее не терпеть ее презренного кошмара. И, однако же, всё это зло было не так велико, как то зло, что для перезванивания о новой художественной гадости, всем столько драгоценной, было тогда же выдумано в Париже и пущено на весь свет новое слово. Это слово было ”le clou de l'exposition“ (гвоздь выставки). Это нелепое слово было еще нелепее самой Эйфелевой башни, но оно оказалось аппетитным и любезным для большинства, и с тех пор нет от него отбоя. Обрадовалась толпа, и твердит его вот уже целых десять лет. Десять лет! Мало это? Чего-чего только не перешло и не случилось в эти десять лет... а банальное слово из Парижа все продолжает развеваться над миром, как благодатное знамя какое-то, и ласкать взгляды и вкусы толпы.

Пойдите на ту сторону Невы, между Дворцовым и Николаевским мостами, войдите в залы Академии Художеств и послушайте тамошнее жужжание стройных затянутых дамочек, с высокими торчащими в потолок куриными перышками и галкиными крылышками, окиньте взором толпу черных сюртуков, и вы везде услышите раньше и чаще всего: Le clou! Le clou! (гвоздь! гвоздь!).


Впрочем, они все, может быть, только повторяют то, что в печати стоит? О, Господи боже мой, неужели на глупое слово износа нет? Неужели на него мало было десяти лет, целых десяти лет? Нет, видно мало. Да, хоть бы кто-нибудь растолковал, что даже и в самом-то Париже, нашем главном университете, давно уже бросили, вышвырнули и позабыли то драгоценное словцо! Но кто же, кто же, однако, оказывается теперь у нас самым clou новой выставки?...»
Tags: умности
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments